Книги Полиена Яковлева: повесть «Первый ученик»

Январь 17, 2019 в Книги, Культура, просмотров: 301

«… О чём бы ни писал Яковлев, — для тех, кто его знал, — его книги несут в себе зародыш автобиографии. В старой ли гимназии, в кубанской ли станице трудных времён гражданской войны, где бы ни происходило действие, — читатель убеждён: автор сам всё это видел и пережил. Об этом говорит и железная достоверность всего происходящего, и прекрасная искренность авторской интонации. И более того, в „Первом ученике“ мы, лично знавшие Полиена Николаевича, среди множества действующих лиц узнаём и его самого — в лице доброго математика, поддержавшего беднягу Самоху в тяжкие часы его трудного детства. Ибо главенствующей чертой Полиена Николаевича была его горячая, всепонимающая любовь к детям. Он умел проникать в самые сокровенные закоулки их душ и никогда не находил там ничего дурного, находил только доброе и чистое.

Радостно думать, что этот прекрасный писатель и педагог не забыт, что его произведения продолжают жить и учить новые поколения детворы» (Вера Панова, из предисловия к повести «Первый ученик», изд-во Р.-на-Дону, 1985 г.).

«Первый ученик»

(отрывок из главы «У математика»)

… Часов в шесть вечера Самохин пришёл к Адриану Адриановичу:

— Можно войти?

— А, это ты, — спокойно встретил его математик. — Входи. Ну что, за ум хочешь взяться? Садись сюда. Ну, какие твои горести? Отстал? Но ведь ты второй год сидишь. В прошлом же году проходил это?

— В прошлом году… — опустил глаза Самохин, — я это тоже пропустил.

— Так-так… Ну что ж, давай позанимаемся.

Адриан Адрианович сел рядом с Самохиным и стал разглаживать свою огромную бороду.

— По-гречески у тебя всё-таки колы, — сказал он вдруг, — и по-русски тоже. А? С этим как будешь?

Самохин вздохнул, посмотрел в глаза Адриану Адриановичу, набрался было решимости, хотел сказать: «Да что, придирается ко мне Афиноген Егорович», но в последнюю минуту потерял храбрость и потупился.

Адриан Адрианович встал и зашагал из угла в угол. Вдруг остановился среди комнаты и сказал сердито:

— Всегда у тебя другие виноваты. Впрочем… А ты скажи, почему это Афиноген Егорович к тебе так? А?

Самохин даже привстал. Такого вопроса он не ожидал.

— Я… Я… — сказал он, — не знаю… Он давно так. Весь класс спросите.

— Да я не класс, а тебя спрашиваю, — пряча в бороду улыбку, сказал Адриан Адрианович. — Впрочем, я сам знаю. Я, брат, когда был студентом, тоже в немилости был. Да ты сядь, чего встал, — меняя вдруг тон, сурово сказал Адриан Адрианович. — Приучили вас навытяжку…

Сказал и, вдруг резко повернувшись, ушёл в другую комнату. Самохин продолжал стоять у стола и растерянно глядел на дверь, за которой скрылся Адриан Адрианович. Ещё никогда он так не говорил с ним. Ничего как будто особенного и не сказал, а было ясно, что он, Адриан Адрианович, на его, на Самохина, стороне, что он против этого противного Швабры, а может быть, и против всей гимназии — и директора, и батюшки, и Амосова.

«Расскажу Коряге», — подумал Самохин. А Адриан Адрианович в соседней комнате продолжал ходить из угла в угол. Ходил и сердился.

«Откровенничаю, — думал он, — с этим мальчишкой… А мальчишка способный… Лентяй только… Математик из него вышел бы замечательный…»

Вдруг он резко открыл буфет и налил себе рюмку водки. Выпил и обтёр рукой усы. Поставил графин на место, подумал, налил ещё рюмку и снова выпил. Потом покосился на дверь, кашлянул и, зажав в кулак бороду, медленно пошёл к Самохину.

Сели.

Самохин слушал объяснения Адриана Адриановича, пытался сосредоточиться, но мысли его разбегались. Отвлекли новые, как бывает в чужой квартире, предметы. Бронзовый слон-пепельница маячил перед глазами. Хобот у слона был победоносно закинут вверх, и казалось — слон вот-вот затрубит. На столе монотонно постукивали часы.

— Эка, — сказал математик, — рассеянная у тебя натура. Не умеешь себя в руки взять, сосредоточиться. Чучело ты гороховое.

«Чучело гороховое» он произнёс так ласково, что Самохин сразу обмяк, и Адриан Адрианович вдруг стал таким своим и близким, что не надо было уже смотреть на слона, на качающийся часовой маятник. Всё стало давно знакомым, обычным, и уже ничто не отвлекало внимания от слов учителя. Самохин ближе придвинул стул и даже упёрся об него коленом.

— Ну-ну, сиди как следует, — грубовато одёрнул его математик, но если бы Самохин заглянул ему в глаза, он заметил бы в них много ласки и искреннего участия. — Повтори, — строго сказал математик, — расскажи своими словами всё, что я тебе объяснил.

Самохин ожил. Доказывал теорему за теоремой. Адриан Адрианович слушал и покачивал пышной бородой.

— Постой-постой, — вдруг сказал он. — А ты про жизнь великих математиков что-нибудь знаешь?

— Про Архимеда мы учили по истории. О том, как его убили. Убийца занёс над ним меч, а он сказал: «Осторожней, не спутай мои чертежи».

— И это всё, что ты знаешь?

— Всё, — ответил Самохин.

— Мало. А про великих астрономов? Про изобретателей машин? Про физиков? Про Уатта что-нибудь знаешь? Про Фарадея? И вообще, что ты читаешь?

— Я Майн Рида читал… Я…

Адриан Адрианович зашагал по комнате. Вдруг остановился против Самохина и выпалил:

— Эх ты, ученик губернской классической гимназии. В каком году родился Гай Юлий Цезарь? А? Не знаешь? А в каких он сандалиях ходил, не знаешь? А в какую он тогу кутался, не знаешь? А у подножия чьей статуи испустил он свой дух, не знаешь? Ни черта ты, братец мой, не знаешь. Сядь. Единицу тебе, остолопу.

И вдруг Адриан Адрианович разразился хохотом. Самохин растерянно смотрел на него и не знал, как отнестись к словам учителя. Шутит он или говорит серьёзно? И, поймав в глазах его лукавые искорки, посмелел и сам засмеялся тихо.

— Мы ещё и про Ксантиппу учили, — выпалил Самохин. — Честное слово. Она была женой философа Сократа и облила его помоями.

И вдруг смело:

— Адриан Адрианович, а к чему нам всё это нужно знать? Это что, очень важно?

— А ты как думаешь?

— Я? Я думаю, что… Я не знаю.

— Знать всё надо, кроме чепухи, — уклончиво ответил Адриан Адрианович. — Историю знать надо, но только не про Ксантиппу и не про помои. И латинский знать надо. Всё знать надо. Знания — сила. Это ты пойми. Математику, физику учи… На русский язык налегай хорошенько.

— А закон божий? — осмелел Самоха. — У нас вот некоторые говорят, что…

— Ну? — с любопытством уставился на Самохина математик. — Ну, чего ж ты умолк?

Самохин оробел, повторил тихо:

— Говорят, что…

— Говорят, говорят, — перебил математик. — Учить надо закон божий, а то батюшка двойку поставит… И без обеда оставит… У тебя родители-то верующие?

— Верующие, — неуверенно ответил Самохин.

— Ну вот то-то. Это тебе ещё рано знать. Иди домой. Повтори всё, что мы прошли с тобой.

Самохин взял фуражку, покосился на сломанный герб и, собрав книги, сказал учителю:

— Спасибо вам, Адриан Адрианович, я всё хорошо выучу. Я люблю математику.

— Люби, люби себе на здоровье. А вот я тебе ещё дам интересную книжку. Тут, брат, головоломнейшие задачки. Посиди-ка, помозгуй над ними. Хочешь?

— Хочу.

— А чаю хочешь?

Самохин опешил. Ласковость Адриана Адриановича положительно обескуражила его.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Я побегу.

А сам подумал: «Как странно: учитель, а добрый… Впрочем, в классе он не такой…»

Адриан Адрианович молча проводил Самохина и, вернувшись к письменному столу, долго смотрел на бронзового слона. Потом медленно повернулся и тихо пошёл к буфету. Налил рюмку водки, долго разглядывал её и задумался…

— Калечим детей и за это жалованье ещё получаем, — буркнул он сердито. — Ну что ж, такой век… За ваше здоровье, господин министр народного просвещения! — крикнул он зло. — За вашу плодотворную деятельность, ваше превосходительство!..


Добавить комментарий