Избранная военная проза: «Легион обречённых» (1953 г.)

Апрель 24, 2024 в Книги, просмотров: 179

Ужасная изнанка Второй мировой войны и трагические судьбы воевавших на ней солдат многократно описывались в мировой литературе. Но не так много произведений повествуют о тяжком пути бойцов, сражавшихся в штрафных подразделениях. Были такие части и в германской армии. Им доставалась самая опасная, грязная и трудная работа — наступать первыми, отступать последними. Лишь немногим удалось выжить в аду Восточного фронта...

Роман «Легион обречённых» — первый из серии книг датского писателя Свена Хасселя, воевавшего в рядах штрафного танкового полка германского вермахта. Автобиографический по форме, он обличает преступность самой войны и тех, кто её развязал.

Глава 2

ОНИ УМИРАЛИ ДНЁМ, ОНИ УМИРАЛИ НОЧЬЮ

... Мы были попарно скованы наручниками, ножными кандалами и, кроме того, цепь огибала всю группу. Нас отвезли на товарную станцию под охраной вооружённых до зубов полицейских.

Мы ехали в поезде три дня и три ночи...

— Перед тем, как я приму вас на нашем маленьком, восхитительном курорте, вам нужно понять, кто вы и что вы.

Вы — свора грязных шлюх и негодяев, стадо свиней; вы подонки человечества. Вы всегда были такими и останетесь до самой смерти. И чтобы вы могли наслаждаться своей отвратительной сущностью, мы позаботимся, чтобы умирали вы медленно, очень медленно, чтобы времени вам хватило на всё! Даю личную гарантию, что каждый получит своё полной мерой! Ваш курс лечения будет проводиться как положено. Мне будет очень жаль, если кто-нибудь что-то упустит.

Теперь приглашаю вас в штрафной концентрационный лагерь СС и вермахта Ленгрис! Добро пожаловать, дамы и господа, в лагерь смерти!

Он слегка щёлкнул хлыстом по блестящему голенищу и выпустил из глазницы монокль. Почему люди такого типа непременно носят монокли? Должно существовать какое-то психологическое объяснение.

Гауптшарфюрер СС зачитал нам правила, сводившиеся к следующему: запрещено всё. Наказание за любые нарушения — голод, побои, смерть.

Тюрьма представляла собой пятиэтажное сооружение из клеток, камеры разделялись не стенами, а решётками. Нас обыскали, вымыли и каждому обрили половину головы. Потом все волосатые места на телах смазали какой-то вонючей жидкостью, жёгшей сильнее, чем огонь. Потом всех загнали в камеру, где мы почти четыре часа оставались совершенно голыми, пока нас обыскивали эсэсовцы. Они впрыскивали воду нам в уши, лезли пальцами в рот, не пропускали ни ноздрей, ни подмышек. Наконец, всем сделали клизму, после чего мы все побежали в уборные, тянувшиеся вдоль одной стены. Хуже всего приходилось двум женщинам, они были вынуждены сносить непристойные шутки охранников и терпеть «особое обследование».

Одежда, которую нам выдали — полосатые куртки и брюки — была сшита из ужасно грубой ткани, похожей на мешковину, поэтому непрестанно казалось, что ты весь покрыт муравьями или клопами.

Обершарфюрер загнал нас в проход, где мы выстроились перед унтерштурмфюрером. Тот указал на правофлангового.

— Ко мне!

Эсэсовец толкнул его сзади, отчего этот человек, шатаясь, подбежал к невысокому самодовольному офицеру и вытянулся перед ним в струнку.

— Фамилия? Сколько лет? Что совершил? Отвечай быстро.

— Иоганн Шрайбер. Двадцать пять. Приговорён к двадцати годам каторжных работ за государственную измену.

— Скажи, ты был военнослужащим?

— Так точно; был фельдфебелем в Сто двадцать третьем пехотном полку.

— Стало быть, не потрудясь доложить правильно, ты совершил прямое нарушение субординации. Плюс к тому не обратился ко мне, как положено. Стой смирно, мразь. Теперь мы попробуем излечить тебя от вредных привычек. Если это не поможет, скажешь, подыщем что-нибудь другое.

Унтерштурмфюрер уставился в пространство и визгливо произнёс:

— Палок.

Через несколько секунд этот человек лежал вверх лицом, с голыми ступнями, на длинной скамье.

— Сколько, герр унтерштурмфюрер?

— Дайте ему двадцать.

Когда они закончили, человек был без сознания. Но у них были способы приводить людей в себя, неописуемые способы, и всего через минуту он снова стоял на своём месте в строю.

Следующий, наученный на чужом опыте, ответил, как полагается.

— Герр унтерштурмфюрер, бывший унтер-офицер Седьмого сапёрного полка Виктор Гизе осмеливается доложить, что мне двадцать два года, приговорён к десяти годам каторжных работ за кражу.

— Ты крал! Отвратительная привычка! Разве не знаешь, что солдат не должен красть?

— Осмелюсь доложить, герр унтерштурмфюрер, знаю.

— Но всё-таки крал?

— Так точно, герр унтерштурмфюрер.

— Значит, ты усваиваешь дисциплину с трудом?

— Так точно, герр унтерштурмфюрер, осмелюсь доложить, я усваиваю дисциплину с трудом.

— Ну, что ж, мы будем великодушными и устроим тебе специальный курс. У нас есть замечательный учитель.

Унтерштурмфюрер уставился в пространство и визгливо произнёс:

— Плетей.

Человека подвесили за руки так, что пальцы ног едва касались пола.

Никто из нас не избежал побоев, даже женщины. Мы быстро поняли, что заключённые в Ленгрисе были не мужчинами и женщинами, а только свиньями, навозными жуками, шлюхами.

Почти всё, связанное с Ленгрисом, неописуемо, отталкивающе, однообразно. Воображение садиста весьма ограниченно, несмотря на всю его жуткую изобретательность, а твоё восприятие притупляется; однообразие есть даже в зрелище таких страданий и смертей, которые раньше ты счёл бы немыслимыми. Нашим мучителям была дана полная воля потакать своей жажде власти и жестокости, и этой волей они пользовались вовсю. Это было лучшее время их жизни. Души их смердели сильнее, чем больные, измученные тела заключённых.

Я не хочу ни в чем укорять наших охранников. Они были жертвами положения, которое создали другие, и в определённом смысле им пришлось хуже, чем нам. Души их стали смердящими.

Было время, когда я считал, что, если только расскажу о Ленгрисе, люди преисполнятся тем же омерзением, какое испытал я, и примутся улучшать мир, начнут строить жизнь, в которой не будет места пыткам. Однако невозможно заставить людей тебя понять, если они сами не испытали того, что выпало на твою долю, а испытавшим ничего рассказывать не нужно. Другие, те, кто оставался на свободе, смотрят на меня так, будто хотят сказать, что я, должно быть, сгущаю краски, хотя понимают, что нет, поскольку жадно читали сообщения о нюрнбергском процессе. Но они не осмелились взглянуть во все глаза на происходившее, предпочли настелить ещё ряд половиц над гнилью в подвале, курить больше благовоний, разбрызгивать больше духов.

И всё-таки, может, найдётся одна мужественная душа, которая осмелится смотреть и слушать без содрогания. Такой человек мне нужен, без него очень одиноко. Кроме того, мне нужно рассказать свою историю, облегчить душу; может быть, только ради этого я и пишу; может, просто фантазирую, говоря, что хочу предостеречь людей, дабы такое больше не повторялось. Может, просто обманываю себя, когда хочу прокричать во всеуслышание, что я перенёс; что хочу только привлечь внимание и смешанное со страхом восхищение, предстать героем, прошедшим через испытания, с какими не каждому дано столкнуться.

Да, они выпали на долю не всех, но многих, и у меня хватает ума не считать себя исключением. Поэтому, описывая в нижеследующей зарисовке Ленгрис, не могу определённо сказать, с какой целью это делаю. Каждый волен приписать мне тот мотив, какой предпочтёт.

Кроме того, я знаю, что те, кому нравится воображать, будто они не могут мне поверить, должны нести основное бремя вины, которая падёт на нас всех, если со всеми Ленгрисами, где бы они ни обнаружились, не будет покончено.

Упоминать места, страны, фамилии нет нужды — это лишь собьёт с толку, приведёт к спорам и взаимным обвинениям между противоположными сторонами, между государствами, идеями, блоками, каждый из которых настолько поглощён обидами на других, что не меняет ничего в собственном поведении.

Вот вам Ленгрис.

Молодого фельдфебеля, осуждённого на тридцать лет за подрывную работу против рейха, однажды застукали, когда он хотел дать соседке-заключённой кусок мыла. Охранник позвал командира отделения, оберштурмфюрера Штайна, человека с кошмарной фантазией.

— Что это, чёрт возьми, я слышу о двух голубках? Вы стали женихом и невестой? Так-так, это надо отпраздновать.

Всему этажу приказали спуститься во двор. Молодой паре приказали раздеться догола. Был сочельник, вокруг нас кружились снежинки.

— А теперь мы хотим увидеть небольшое совокупление! — сказал Штайн.

... Маринованная селёдка, которую выдавали в редких случаях, не годилась в пищу, но мы ели её — головы, хребты, чешую и всё прочее. В камерах нам связывали руки за спиной. Мы ложились на живот и ели, как свиньи. На еду нам отводилось три минуты, и зачастую селёдка была обжигающе горячей.

А когда намечалась казнь заключённых...

Такие дни начинались с пронзительных свистков, колокол звонил разное количество раз, оповещая, каким этажам спускаться. При первом свистке полагалось встать по стойке «смирно» лицом к двери камеры. При втором начинался марш на месте: топ, топ, топ. Затем эсэсовец включал механизм, распахивающий все двери, но ты продолжал маршировать, пока не раздавался очередной пронзительный свисток.

В один из таких дней вешали восемнадцать человек. Внизу, во дворе, мы образовали полукруг возле помоста, сооружения около трёх метров высотой с восемнадцатью виселицами наверху. С виселиц свисало восемнадцать верёвок с петлями. Зрелище свисающей верёвки с петлёй стало частью моей жизни. Перед помостом стояло восемнадцать гробов из неструганых досок. Приговорённые мужчины были одеты в полосатые брюки, женщины в полосатые юбки — и только. Адъютант зачитал смертные приговоры, затем восемнадцати было приказано взойти по узкой лесенке на помост и построиться; каждый стоял у своей верёвки. Роль палачей исполняли двое эсэсовцев, рукава их были закатаны выше локтя.

Они вешали одного за другим. Когда все восемнадцать висели и по ногам их текли экскременты и моча, появился врач-эсэсовец, равнодушно оглядел их и жестом показал палачам, что всё в порядке. Тела были сняты с виселиц и брошены в гробы.

Видимо, тут стоило бы сказать несколько слов о жизни и смерти, но я не представляю, что говорить. О повешении знаю только, что оно совершенно неромантично.

Но если кому-то хочется узнать побольше о смерти, там был штурмбаннфюрер Шендрих. Молодой, красивый, элегантный, всегда дружелюбный, вежливый, мягкий, но его боялись даже подчинённые ему эсэсовцы.

— Ну-ка, посмотрим, — сказал он однажды в субботу на перекличке, — как вы усвоили то, что я вам говорил. Попробую дать кое-кому лёгкое приказание, остальные будут смотреть, правильно ли оно выполнено.

Шендрих вызвал из строя пятерых. Им было приказано стать лицом к окружавшей тюрьму стене. Заключённым строго запрещалось подходить к ней ближе, чем на пять метров.

— Шагом... марш!

Глядя прямо перед собой, пятеро шли строевым шагом к стене, пока охранники на вышках не расстреляли их. Шендрих повернулся к нам.

— Отлично. Вот так нужно повиноваться приказам. Теперь по моей команде опуститься на колени и повторять за мной то, что я буду говорить. На... колени!

Мы встали на колени.

— Теперь повторяйте за мной громко и отчётливо: «Мы свиньи и предатели...»

— Мы свиньи и предатели!

— «...которых надо уничтожить...»

— Которых надо уничтожить!

— «...Мы это заслужили...»

— Мы это заслужили!

— «...Завтра воскресенье, мы обойдёмся без еды...»

— Завтра воскресенье, мы обойдёмся без еды!

— «...потому что когда не работаем...»

— Потому что когда не работаем!

— «...мы еды не заслуживаем».

— Мы еды не заслуживаем!

Эти сумасшедшие крики оглашали двор каждую субботу, и по воскресеньям нас не кормили.

Камеру рядом со мной занимала Кэте Рагнер. Выглядела она жутко. Волосы её побелели, как мел. Из-за недостатка витаминов выпали почти все зубы. Руки и ноги походили на длинные, тонкие кости. На теле были большие гнойные язвы, из них постоянно текло.

— Ты так смотришь на меня, — сказала она как-то вечером. — Сколько мне, по-твоему, лет?

И издала сухой, невесёлый смешок.

Я не ответил.

— Наверное, скажешь — пятьдесят с хвостиком. В будущем месяце исполнится двадцать четыре. Год назад один мужчина решил, что мне восемнадцать.

Кэте была секретаршей высокопоставленного штабного офицера в Берлине. На службе познакомилась с молодым гауптманом, они заключили помолвку. Был назначен день свадьбы, но до неё дело не дошло. Жениха арестовали, а четыре дня спустя забрали и её. В гестапо Кэте обрабатывали три месяца, обвиняли в том, что она делала копии кое-каких документов. Она ничего не понимала. Её и ещё одну девушку осудили на десять лет. Жениха Кэте и ещё двух офицеров — на смерть. Четвёртого приговорили к пожизненным каторжным работам. Кэте заставили присутствовать при казни жениха, а потом отправили в Ленгрис.

Однажды утром Кэте и ещё троим женщинам приказали ползти вниз по длинной, крутой лестнице, соединявшей все этажи. Это была форма физических упражнений, которой охранники любили подвергать нас. В наручниках и в ножных кандалах мы должны были ползти головой вперёд, притом быстро.

Не знаю, упала Кэте или бросилась с пятого этажа. Все кости у неё были переломаны, так что можно предположить и то, и другое. Я только услышал крик, а потом мягкий стук, затем последовало несколько секунд мёртвой тишины, потом снизу раздался пронзительный крик охранника:

— Эта шлюха сломала шею!..

Из романа «Легион обречённых», Свен Хассель

Источник:

http://loveread.ec/view_global.php?id=34695


Добавить комментарий