«Климко» — автобиографическая повесть известного украинского писателя-шестидесятника Григора Михайловича Тютюнника, созданная в 1976-м году. Произведение описывает трагическую судьбу мальчика-сироты в период Второй мировой войны, который, спасая от голода свою школьную учительницу Наталью Николаевну и её маленькую дочку, самостоятельно совершает опасное путешествие за продовольствием. В 1979-м году за повести «Климко» и «Огонёк далеко в степи» Григор Тютюнник был удостоен республиканской литературной премии им. Леси Украинки.

В 1983-м году повесть «Климко» была экранизирована украинским кинорежиссёром Николаем Степановичем Винграновским на киностудии им. А. Довженко. Картина также включает мотивы произведений «Дед Северин» и «Огонёк далеко в степи».

По содержанию кинематографической версии, главный герой (в исполнении Сергея Кретова), проводив отца на фронт в годы Второй мировой войны, вместе с тёткой оказывается в оккупации.

Климко с друзьями попадает в разные опасные ситуации: убегает от немецких солдат, оказывается на заминированном картофельном поле. Во время облавы на рынке, когда солдаты и полицаи хватают молодых женщин и мужчин, чтобы отправить их на принудительные работы в Германию, мальчику удаётся скрыться. По пути домой он попадает под обстрел и получает ранение. На лечение уходит восемь месяцев, и в это самое время советские войска изгоняют нацистов.

Климко поступает во вновь открытое после изгнания оккупантов ремесленное училище в городе, где учащимся предоставляется возможность регулярно питаться. Как и многие другие ученики, выдаваемый хлеб Климко относит домой. В училище Климка зачисляют в третью учебную группу под руководством опытного мастера и наставника — Фёдора Демидовича Снопа (Юрий Катин-Ярцев), который постепенно обучает ребят изготавливать инструменты, необходимые для сельского хозяйства.

Климко взрослеет и становится хорошим помощником своей тёте Лесе (Надежда Бутырцева). А вскоре после окончания войны с фронта благополучно возвращается отец.

«... По сути, фильм распадается на две киноновеллы, объединённые общим героем.

В первой лента показывает картины оккупированной, разорённой войной страны, со стайками почти одичавших детей и рынком — правдивым центром жизни, где можно обменять одни предметы первой необходимости на другие. Украшением этой части (да и фильма в общем) стала игра Константина Степанкова в небольшой, но выразительной роли инвалида-торговца солью и обувью, где актёр за отведённые ему экранные минуты показал контраст между нищенским положением и широкой, благородной натурой персонажа.

Вторая часть демонстрирует уже освобождённую, но ещё разорённую страну, поступление мальчика в ремесленное училище. Повествование здесь строится на дежурных буднях мастерской, с её маленькими „чудесами“ в профессии, и учёбе с её приключениями.

Финал традиционный: поле, работающие крестьяне — и отец, возвращающийся с войны, знаменуя, что дальше всё будет хорошо». (Анастасия Канивец, из статьи «Киноипостаси Николая Винграновского», «Кино-Театры», № 6/2021 г.).

Повесть «КЛИМКО» (отрывок)

... Климко проснулся от холодной росы, упавшей на босые ноги (видно, ворочался во сне), и увидел над собой каменно-лиловое небо, какое бывает только осенью на рассвете — без жаворонков, без лёгких, позолоченных облачков по горизонту, без улыбчивой радости пробуждения. Климко подтянул ноги под штаны дежурки, чтобы согреться, и оцепеневшей, дрожащей рукой сильнее разгрёб солому перед глазами. Он спал под копной.

Солнце, должно быть, только что взошло, потому что от копны через щель и дальше по стерне лежала длинная тень в сизой росе, сладковато пахло втоптанной в землю набухшей рожью, что уже проросла в ключики, и сухими мышиными гнёздами. С вечера мыши щекотали Климка, бегали по рукам и ногам, пищали радостно, как будто им было весело, и Климко гнал их всеми способами: дрыгал ногами, шипел сердито — и так до засыпания.

Ночью ему снилась большая стая жёлтых ворон, смешанных с жёлтыми воробьями. А возможно, это не была ни стая, ни ночной кошмар — это был вихрь из крупного кленового и мелкого вишнёвого листа, поднявшийся над хутором, когда Климко вышел в степь за станцией и в последний раз обернулся назад. Листья собрались в столб под облаками, выше и выше, а там стали мельчать, рассыпаться и совсем исчезли из вида.

Куда потом села та листва? Или, может быть, она кружится и поныне?..

Климко поднялся на локоть, чтобы лучше разглядеть тропу, по которой ему нужно было идти дальше, и его затрясло так, что даже зубы зазвенели от терпкого, застоявшегося холода во всём теле.

«Ничего, — подумал он. — Пробегусь с горки — согреюсь».

В степи было тихо: стерня блестела на солнце, ковыль шумел над дорогой, паутина висела тяжёлая, усыпанная росинками. Вдали, между телеграфными столбами и не крутыми холмами, мерцали розовые, словно всполохи жары, меловые горы. Где-то там, у тех гор, слышал он от людей, был большой город Славянск, а между горами, прямо на земле, лежала соль огромными глыбами — бери, сколько сможешь... Ещё говорилось, что за стакан соли можно обменять всякое добро: миску кукурузы, ведёрко картошки или кусок настоящего хлеба.

Климко шёл босиком, в коротких штанишках, старой матроске, что когда-то была синей, а теперь стала серой, и в дежурке дяди Кирилла. Той дежурке, как говорил дядя, было «сто лет», и рвалась она только потому, что жёсткая от старого мазута. Не брали её ни дожди, ни снег, ни солнце. Пахла дежурка паровозом. Ночью она промерзала, а днём дымилась на солнце, жгла плечи и спину.

Климко жил вдвоём с дядей Кириллом с тех пор, как стал сиротой. Жили они в железнодорожном бараке прямо у рельс. И когда мимо громыхал тяжёлый эшелон, барак тоже будто взлетал с места: дрожали стены, дрожала половая доска, звенели стёкла в окнах — и барак мчался. Потом, когда эшелон уезжал дальше, всё стихало: барак опять стоял тихо, и под окнами снова чирикали воробьи.

Дядя Кирилл был машинистом большого паровоза ФД и выходил на работу когда попало: то утром, то днём, то среди ночи, когда Климко уже спал. Возвращался он всегда неожиданно — с железным чемоданчиком в руке, усталый, но улыбающийся Климку.

— Ну как, мой помощник? Не боялся ночью один? — спрашивал дядя, снимая кожаный картуз с белыми молоточками, от которого на лбу оставался красный тугой след, что никогда не успевал сходить к следующей смене.

Потом он умывался над медной миской, долго с хрустом тёр руки друг о друга, хотя и он, и Климко знали: всё равно до конца руки не отмоются.

— Вот подрастёшь, Клим, — говорил дядя, — и поедешь с нами на паровозе. Научим тебя помощником машиниста, и заживём: вместе на работу, вместе с работы... А пока не вижу, как ты у меня растёшь.

Помывшись, дядя надевал чистую рубашку и садился к столу.

— Ну-ка, покажи учебники, посмотрим, как у тебя с науками. — Это была самая большая радость Климка — положить перед дядей аккуратно исписанные тетрадки, а самому заняться домашней работой: вынести миску с водой, вытереть пол, где наплескало, и тихо-тихо, чтобы дядя не увидел, положить ему горячей похлёбки — тот бульон, который сам и сварил, — горячей и пахучей. За тетрадки он никогда не боялся: письменная работа «так-сяк» — и ладно.

— О! — удивлялся дядя, наклоняясь над столом. — А это что такое? Надо было написать «холодно», а у тебя — «хохолодно»...

Климко испуганно отвечал:

— У меня, дядя, после большой переменки руки очень замёрзли, вот и получилось «хохолодно».

Дядя, довольный, что нашёл ошибку, откладывал тетради и брался за похлёбку.

— Ммм, какая вкуснятина, — хвалил он, приняв ложку. — Такую похлёбку не всякая и хозяйка сварит. А ну-ка, бери вон в той шкатулке гостинец.

Климко знал, что дядя обязательно скажет это, но всегда переживал: а что, если не скажет? Что, если забудет?..

В шкатулке, пахнувшей так же, как и дежурка дяди, дядин картуз и сам дядя, лежали блестящие железные ключи. Климко никогда их не трогал, потому что это были ключи дяди от паровоза, а только рассматривал. Также в шкатулке лежал молоточек, комочек пушистой белой материи, большая кружка — на станциях брать кипяток для чая, и складной ножик — резать хлеб. Когда выдавался гостинец, Климко доставал пригоршню пряников-«серебряночек», или связку прозрачных леденцов на палочке с белой ниткой, или что-нибудь ещё.

Вечером дядя Кирилл, чистый, выбритый и ясный, снова шёл на станцию со своим чемоданчиком, и Климко провожал его до паровоза. ФД стоял на запасной колее, ещё тёплый от последнего рейса. Из трубы еле-еле шёл дым, тихонько свистел пар из патрубков и обволакивал колёса — ФД отдыхал, сияя жирными чёрными боками и начищенной медью. Даже зимой около него было тепло.

— Ну, ты там хлопочи, Клим. А ночью спи и не бойся, — говорил дядя. — Ночью всё так же, как и днём, только темно немного.

И когда Климко мчался обратно к бараку, дядя уже улыбался ему из кабины и махал рукой.

Климко и не боялся ночей, потому что барак почти никогда не спал. В нём жило много людей, все работали на станции, выходили на смену и возвращались кто когда, так что кто-то всегда не спал. Плюс барак находился в месте, залитом светом от станции, от вагоноремонтных мастерских и шахты — и каждую ночь плыла эта светящаяся хата, как корабль в серебристом море.

А сколько звуков жило на станции ночью! Звенели стальные буферы вагонов, переговаривались стрелочники, шуршали ручные сцепщики, звенели молоточками обходчики, и как будто где-то вверху над станцией барометрически гудел шахтный вентилятор. В бараке царил дух шпал, паров котельной и полыни, растущей у окна. А свет отовсюду рисовал на стене напротив кровати Климка большие разноцветные цветы: красные — маки, синие — васильки, жёлтые — подсолнухи, они изменялись, дрожали, как по ветру в степи...

Это были сказочные, самые счастливые в жизни Климка ночи.

Он мог бы так и вырасти среди этих цветущих ночей, если бы не пришли другие ночи — ночи без света. Остались лишь звуки, те же, но в темноте они стали мрачнее, тише, как из глубокой пропасти. В эти чёрные ночи поезда ходили чаще и быстрее, но от них уже не пахло досками, зерном, углём, а пахло лекарствами, дымом полевых кухонь, горячими обломками самолётов и пушек...

И в одну такую ночь дядя Кирилл не вернулся на станцию — его ФД не вернулся, хотя его давно ждали сменщики. Климко всю ночь блуждал по станции, вслушиваясь в далёкие испуганные гудки паровозов, но так и не услышал родной свист. Он был один на весь мир — этот гудок — и он бы его узнал среди тысячи.

Утром на станцию приехала дрезина-рейковоз и привезла дядю Кирилла, его помощников, старика Кондратовича (тот ещё ездил на царских паровозах) и кочегара Славку-гармониста. Дрезину окружили со всех сторон — дежурные, обходчики, стрелочники. Климко не мог пробиться сквозь толпу. Он мог лишь увидеть седую чуприну дяди под брезентом, цеплялся за борт кузова, чтобы забраться повыше, но кто-то удержал его за плечо и сказал:

— Сейчас, сынок, сейчас поднимешься и всё увидишь.

— Прямое попадание, — торопливо рассказывал кто-то. — В тендер, углём побило...

Дядю хоронили вечером при широко открытых дверях барака. Снаружи был ветер. По коридору шуршала первая осенняя листва из сквера у станции и забивалась в углы. Тихие, усталые железнодорожники заходили в барак, снимали картузы, тихо прощались с дядей и шли обратно на смену; женщины тяжело дышали и еле сдерживали слёзы, лишь тётя Мотя из хутора плакала вслух и прижималась щекой к чёрным — их отмыть так и не смогли — дядиным рукам, сложенным на груди. Она часто приносила ему чистые, поглаженные рубашки, что пахли простым чёрным мылом.

На груди у дяди лежали букетики живых и сухих цветов: бархатцы с клумбы депо, ромашки с чужого огорода, сухой тысячелистник и ковыль. Цветы дышали мягким благовонием, а дядин костюм — свежестью выходного...

На кладбище Климко уже не плакал, а лишь дрожал от холода в груди и тяжело вздыхал. Солнце краснело над горизонтом, под вечерним сумраком. А ветер тряс старые тополиные листья и разбрасывал их меж могилами. Листья застревали в оградах, прилипали к памятникам или летели в степь, рвали там сеть тонкой, ещё не отвердевшей осенней паутины.

На могилу дяди положили его кожаный картуз с белыми молоточками.

После похорон тётя Мотя проводила Климка до барака, заплакала у порога и сказала:

— Может быть, ты ко мне переедешь? Куда теперь тебе деваться? Кто за тобой будет смотреть?

Климко покачал головой и пошёл в барак. За собой он ухаживать умел: и готовить еду, и одежду стирать, и дом убирать — всему он научился сам...

РЕКОМЕНДУЕМ К ПРОСМОТРУ Х/Ф «КЛИМКО»:

https://uakinogo.online/filmy/86534-klimko.html