К 215-летию со дня рождения Николая Васильевича Гоголя: «Пропавшая грамота (Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви)»

Март 30, 2024 в Книги, просмотров: 97

«... Я научу тебя, как найти грамоту», — сказал он, отводя его в сторону. У деда и на сердце отлегло. «Я вижу уже по глазам, что ты козак — не баба. Смотри же! Близко шинка будет поворот направо в лес. Только станет в поле примеркать, чтобы ты был уже наготове. В лесу живут цыганы и выходят из нор своих ковать железо в такую ночь, в какую одни ведьмы ездят на своих кочергах. Чем они промышляют на самом деле, знать тебе нечего. Много будет стуку по лесу, только ты не иди в те стороны, откуда заслышишь стук; а будет перед тобою малая дорожка, мимо обожжённого дерева: дорожкою этою иди, иди, иди... Станет тебя терновник царапать, густой орешник заслонять дорогу — ты всё иди; и как придёшь к небольшой речке, тогда только можешь остановиться. Там и увидишь, кого нужно. Да не позабудь набрать в карманы того, для чего и карманы сделаны... Ты понимаешь, это добро и дьяволы, и люди любят».

Сказавши это, шинкарь ушёл в свою конуру и не хотел больше говорить ни слова.

Покойный дед был человек — не то, чтобы из трусливого десятка; бывало, встретит волка, так и хватает прямо за хвост; пройдёт с кулаками промеж козаков, — все, как груши, повалятся на землю. Однако ж, что-то подирало его по коже, когда вступил он в такую глухую ночь в лес. Хоть бы звёздочка на небе... Темно и глухо, как в винном подвале; только слышно было, что далеко-далеко вверху, над головою, холодный ветер гулял по верхушкам дерев, и деревья, что охмелевшие козацкие головы, разгульно покачивались, шепоча листьями пьяную молвь. Как вот завеяло таким холодом, что дед вспомнил и про овчинный тулуп свой, и вдруг словно сто молотов застучало по лесу таким стуком, что у него зазвенело в голове. И, будто зарницею, осветило на минуту весь лес.

Дед тотчас увидел дорожку, пробиравшуюся промеж мелкого кустарника. Вот и обожжённое дерево, и кусты терновника! Так, всё так, как было ему говорено; нет, не обманул шинкарь. Однако ж, не совсем весело было продираться через колючие кусты; ещё от роду не видал он, чтобы проклятые шипы и сучья так больно царапались: почти на каждом шагу забирало его вскрикнуть. Мало-помалу, выбрался он на просторное место, и, сколько мог заметить, деревья редели и становились, чем далее, такие широкие, каких дед не видывал и по ту сторону Польши. Глядь, между деревьями мелькнула и речка, чёрная, словно воронёная сталь. Долго стоял дед у берега, посматривая на все стороны. На другом берегу горит огонь и, кажется, вот-вот готовится погаснуть, и снова отсвечивается в речке, вздрагивавшей, как польский шляхтич в козачьих лапах. Вот и мостик! «Ну, тут одна только чертовская таратайка разве проедет».

Дед однако ж ступил смело, и скорее, чем бы иной успел достать рожок, понюхать табаку, был уже на другом берегу. Теперь только разглядел он, что возле огня сидели люди — и такие смазливые рожи, что в другое время, Бог знает, чего бы не дал, лишь бы ускользнуть от этого знакомства. Но теперь, нечего делать, нужно было завязаться. Вот дед и отвесил им поклон, мало не в пояс: «Помогай Бог вам, добрые люди!» Хоть бы один кивнул головой: сидят да молчат, да что-то сыплют в огонь. Видя одно место незанятым, дед без всяких околичностей сел и сам. Смазливые рожи — ничего; ничего и дед. Долго сидели молча. Деду уже и прискучило; давай шарить в кармане, вынул люльку, посмотрел вокруг — ни один не глядит на него. «Уже, добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того»... (дед живал в свете не мало, знал уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и перед царём не ударил бы лицом в грязь) «чтобы, примерно сказать, и себя не забыть, да и вас не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того, чем бы зажечь ее, чёрт-ма (не имеется)». И на эту речь хоть бы слово; только одна рожа сунула горячую головню прямёхонько деду в лоб, так что, если бы он немного не посторонился, то, статься может, распрощался бы навеки с одним глазом. Видя, наконец, что время даром проходит, решился — будет ли слушать нечистое племя, или нет — рассказать дело. Рожи и уши наставили, и лапы протянули. Дед догадался, забрал в горсть все бывшие с ним деньги и кинул, словно собакам, им в середину. Как только кинул он деньги, всё перед ним перемешалось, земля задрожала и как уже, — он и сам рассказать не умел, — попал чуть ли не в самое пекло. «Батюшки мои!» — ахнул дед, разглядевши хорошенько. Что за чудища!

Рожи на роже, как говорится, не видно. Ведьм такая гибель, как случается иногда на Рождество выпадет снегу: разряжены, размазаны, словно панночки на ярмарке. И все, сколько ни было их там, как хмельные, отплясывали какого-то чертовского трепака. Пыль подняли, Боже упаси, какую! Дрожь бы проняла крещёного человека при одном виде, как высоко скакало бесовское племя. На деда, несмотря на весь страх, смех напал, когда увидел, как черти с собачьими мордами, на немецких ножках, вертя хвостами, увивались около ведьм, будто парни около красных девушек, а музыканты тузили себя в щёки кулаками, словно в бубны, и свистали носами, как валторны. Только завидели деда — и турнули к нему ордою. Свиные, собачьи, козлиные, дрофиные, лошадиные рыла — все повытягивались, и вот так и лезут целоваться. Плюнул дед, такая мерзость напала! Наконец, схватили его и посадили за стол, длиною, может, с дорогу от Конотопа до Батурина. «Ну, это ещё не совсем худо», — подумал дед, завидевши на столе свинину, колбасы, крошёный с капустой лук и много всяких сластей. «Видно, дьявольская сволочь не держит постов». Дед-таки, не мешает вам знать, не упускал при случае перехватить того-сего на зубы, едал, покойник, аппетитно, и потому, не пускаясь в рассказы, придвинул к себе миску с нарезанным салом и окорок ветчины, взял вилку, мало чем поменьше тех вил, которыми мужик берёт сено, захватил ею самый увесистый кусок, подставил корку хлеба — и, глядь, и отправил в чужой рот, вот-вот возле самых ушей, и слышно далее, как чья-то морда жуёт и щёлкает зубами на весь стол. Дед ничего; схватил другой кусок и вот, кажись, и по губам зацепил, только опять не в своё горло. В третий раз — снова мимо. Взбеленился дед: позабыл и страх, и в чьих лапах находится он, прискочил к ведьмам: «Что вы, Иродово племя, задумали смеяться, что ли, надо мною? Если не отдадите сей же час моей козацкой шапки, то будь я католик, когда не переворочу свиных рыл ваших на затылок!»

Не успел он докончить последних слов, как все чудища выскалили зубы и подняли такой смех, что у деда на душе захолонуло.

«Ладно!» — провизжала одна из ведьм, которую дед почёл за старшую над всеми, потому личина у неё была чуть ли ещё не красивее всех — «шапку отдадим тебе, только не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня

Что прикажешь делать? Козаку сесть с бабами в дурня! Дед отпираться, отпираться, наконец, сел.

Принесли карты, замасленные, какими только у нас поповны гадают про женихов.

«Слушай же!» — залаяла ведьма в другой раз — «если хоть раз выиграешь — твоя шапка; когда же все три раза останешься дурнем, то не прогневайся, не только шапки, может, и света больше не увидишь!»

«Сдавай, сдавай, хрычовка! Что будет, то будет».

Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки — смотреть не хочется, такая дрянь; хоть бы на смех один козырь. Из масти десятка самая старшая, пар даже нет; а ведьма всё подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только что дед успел остаться дурнем, и со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «дурень, дурень, дурень!»

«Чтоб вы перелопались, дьявольское племя!» — закричал дед, затыкая пальцами себе уши. Ну, думает, ведьма подтасовала, теперь я сам буду сдавать. Сдал: засветил козыря; поглядел в карты: масть хоть куда, козыри есть. И сначала дело шло, как нельзя лучше; только ведьма — пятерик с королями! У деда на руках одни козыри! Не думая, не гадая долго, хвать королей всех по усам козырями!

«Ге, ге! Да это не по-козацки! А чем ты кроешь, земляк?»

«Как — чем? Козырями!»

«Может быть, по-вашему это и козыри, только по-нашему — нет!»

Глядь — в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось в другой раз быть дурнем, и чертаньё пошло снова драть горло: «Дурень! Дурень!», так что стол дрожал и карты прыгали по столу. Дед разгорячился; сдал в последний. Опять идёт ладно. Ведьма опять пятерик; дед покрыл и набрал из колоды полную руку козырей.

«Козырь!» — вскричал он, ударив по столу картою так, что её свернуло коробом; та, не говоря ни слова, покрыла восьмёркою масти. «А чем ты, старый дьявол, бьёшь?» Ведьма подняла карту: под нею была простая шестёрка. «Вишь, бесовское обморачиванье!» — сказал дед и с досады хватил кулаком, что силы, по столу. К счастью ещё, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет; дрянь такая лезет, что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошёл, уже так, не глядя, простою шестёркою; ведьма приняла. «Вот тебе на! Это что? Э, э! Верно, что-нибудь да не так!» Вот, дед карты потихоньку под стол и перекрестил; глядь — у него на руках туз, король, валет козырей, а он вместо шестёрки спустил кралю. «Ну, дурень же я был! Король козырей! Что! Приняла? А? Кошечье отродье! А туза не хочешь? Туз! Валет!»... Гром пошёл по пеклу; на ведьму напали корчи, и, откуда ни возьмись, шапка бух деду прямёхонько в лицо. «Нет, этого мало!» — закричал дед, прихрабрившись и надев шапку. «Если сейчас не станет передо мною молодецкий конь мой, то вот, убей меня гром на этом самом нечистом месте, когда я не перекрещу святым крестом всех вас!»

И уже было и руку поднял, как вдруг загремели перед ним конские кости.

«Вот тебе конь твой!»

Заплакал бедняга, глядя на них, что дитя неразумное. Жаль старого товарища! «Дайте ж мне какого-нибудь коня, выбраться из гнезда вашего!» Чёрт хлопнул арапником — конь, как огонь, взвился под ним, и дед, что птица, вынесся наверх.

Страх однако ж напал на него посереди дороги, когда конь, не слушаясь ни крику, ни поводов, скакал через провалы и болота.

В каких местах он не был, так дрожь забирала при одних рассказах. Глянул как-то себе под ноги — и пуще перепугался: пропасть! Крутизна страшная! А сатанинскому животному и нужды нет: прямо через неё. Дед держаться: не тут-то было. Через пни, через кочки полетел стремглав в провал и так хватился на дне его о землю, что, кажись, и дух вышибло. По крайней мере, что деялось с ним в то время, ничего не помнил; и как очнулся немного и осмотрелся, то уже рассвело совсем: перед ним мелькали знакомые места, и он лежал на крыше своей же хаты. (Из повести «Пропавшая грамота (Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви)», 1829-1831 гг.)

История создания произведения

Известно, что черновой вариант повести написан чернилами на четырёх листах большого формата (с оборотом) убористым почерком с многочисленными поправками и помарками. Заглавие отсутствует. Текст черновика «Пропавшей грамоты» значительно превышает по размеру окончательную, печатную редакцию, не имея сколько-нибудь принципиального отличия от неё в сюжетном и в стилевом отношении, однако даёт многочисленные варианты и разночтения. При отделке повести отпали целые фрагменты, не включённые Николаем Васильевичем в окончательную редакцию. Так, в печатный текст не вошло ни подробное описание путешествия деда из пекла на хромом, ни эпизод с горшками, надувавшими щёки. Отброшен ряд колоритных деталей. Например, при характеристике деда в черновой редакции указывалось, что он «один, бывало, иной раз выходил на медведя, а подчас и пяти человек умять ему было так же, как нашему брату отпеть воскресный кондак».

Автограф повести не даёт достаточных данных для определения времени её написания. Начата, по-видимому, в 1828 году. Подтверждением этому служит письмо Гоголя к матери от 23 мая 1829 года, в котором он просил описать подробности различных карточных игр, популярных в украинском обиходе. Публикация «Пропавшей грамоты» в первой книге «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (цензурное разрешение датировано 26 мая 1831 года) означает, что работа над повестью была завершена не позже апреля—мая 1831 года.

Во втором издании «Вечеров...» 1836 года текст «Пропавшей грамоты» был перепечатан почти без изменений, за исключением немногочисленных замен отдельных выражений и порядка слов во фразах. Однако наличие этих правок свидетельствует, что текст второго издания, по-видимому, внимательно прочитывался Гоголем.

Источники:

https://coollib.net/b/477309/read

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%BE%D0%BF%D0%B0%D0%B2%D1%88%D0%B0%D1%8F_%D0%B3%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D1%82%D0%B0

Рекомендуем к просмотру х/ф «Пропавшая грамота» (реж. Борис Ивченко, 1972 г.):

https://www.youtube.com/watch?v=ER1PPotCscw


Добавить комментарий