Лариса Михайловна Письменная (1914-1992 гг.) — автор многих замечательных книг для детей и взрослых. Её повесть «Клад Волчьего колодца», в своё время отмеченная республиканской премией, переведена на несколько языков. Издательство «Детская литература», кроме упомянутой повести, неоднократно выпускало сборники рассказов Ларисы Письменной «Как Петя на дне моря жил» и «Верный».

Свой творческий путь писательница начала в семнадцать лет — стихами. Затем наступил длительный период жизненных наблюдений, накопления опыта, познания окружающего мира. К литературному творчеству Лариса Михайловна Письменная вновь обратилась лишь после Второй мировой войны — и уже к прозе.

В своей повести «Тысяча окон и один журавль» писательница знакомит читателей с отцом и сыном Супруненко. Главный герой, школьник Ярослав, рассказывает, как вместе с отцом-экскаваторщиком строит новый жилой массив Весёлый.

Автор предлагает своим юным читателям, сверстникам Ярослава, поразмышлять о том, что такое дружба, доброта, радость от честного труда на благо людей. Повесть «Тысяча окон и один журавль» была заслуженно награждена Почётным дипломом на Всесоюзном конкурсе на лучшее произведение для детей (1972–1974 гг.).

«ТЫСЯЧА ОКОН И ОДИН ЖУРАВЛЬ»

Часть первая. Мы, Весёлый и Последний Могикан

Тридцать хрустальных зёрнышек

Ещё на той неделе я заметил этот камень — красноватый, весь в блёстках.

— Гранит, — объяснил отец. — Бывает серый гранит, бывает чёрный, а этот — красный. Здесь он часто попадается.

«Ну нет, не может быть, это не простой гранит, — подумал я. — Ясное дело — заколдованный камень! Он даже напоминает львиную голову! Пусть все думают, что самый обыкновенный гранит, но я-то знаю...»

Так часто бывает — другим и в голову не приходит, а я знаю. Знаю и молчу, потому что всё равно никто мне не поверит. Ещё и засмеют, чего доброго, а уж этого я терпеть не могу.

Вот и сейчас: я должен найти заветное слово, чтобы расколдовать заколдованный камень, и тогда... Э, что тогда будет!

Я это придумал ещё на прошлой неделе, когда мы с отцом в первый раз поехали на Весёлый — просто так посмотреть.

— Лёгкий грунт, — сказал отец.

— Первой группы? — спросил я, солидно, совсем как отец, оглядываясь по сторонам.

— Нет, Ярослав: первая группа — намывной грунт, а здесь — природный. Это грунт второй группы, но и то неплохо. Если дадут новый экскаватор, мы скоро управимся. Года за два. Ведь здесь только один экскаватор будет работать.

— А сколько домов построят на Весёлом?

— Тридцать девятиэтажных.

— За два года?

— Ну нет, за два года только мы с тобой управимся, а всё строительство на массиве осилят года за четыре, не меньше.

И это называется скоро? Хорошенькое скоро — четыре года... Нет, так не годится, мы с отцом должны провернуть это дело гораздо быстрее. Недаром же я нашёл здесь заколдованный камень, похожий на львиную голову. Узнать бы ещё волшебное слово...

Целыми днями я думал об этом слове. Ясное дело, оно должно быть непохожим на другие — обыкновенные слова, но как его угадать?

Думал я, думал, но ничего не мог придумать. Стою в коридоре и думаю, а на меня в темноте нечаянно налетает дедушка Панчишин. В нашей квартире у каждого из соседей своя лампочка, кому надо — зажигают. А я свою не зажёг — в темноте лучше думать.

— Ты что, Славик, ключ от комнаты потерял? — спрашивает дедушка Панчишин.

Никакого ключа я не терял, да и комната наша не заперта, но я так задумался, что не заметил, как пошёл следом за дедушкой в его комнату. Там бабушка Панчишина тоже спросила, не потерял ли я ключ. Я ответил, что нет, не потерял, и подошёл к шкафу с книгами. А книг у Панчишиных — ужас сколько! Теперь они оба на пенсии, а раньше были учителями, и книг у них собралось... наверное, целый вагон. Никогда они не запрещали мне брать книги, потому что каждый разумный человек должен любить читать — так говорит дедушка Панчишин. А я хоть закончил только первый класс, читать умею — будь здоров! Ещё в детском саду научился.

Так вот я стою, смотрю на книги в шкафу и всё думаю про то волшебное слово.

— Ты хочешь книжку, Славик? — спрашивает дедушка Панчишин. — Сейчас я выберу тебе что-нибудь интересное.

Но я захотел выбрать сам. Потому что загадал: в первой же книге, какую возьму, я найду своё волшебное слово. Ну вот, зажмурился, протягиваю руку и беру книгу в коричневом переплёте.

— Это же словарь! — смеётся дедушка Панчишин. — Давай выберем что-нибудь другое.

Но я замотал головой. Не надо мне другого, я хорошо знаю, что как раз в словаре найду нужное слово. Где же его ещё искать?

«Пусть здесь будет волшебное слово! Пусть будет!! Пусть!!!» — твержу я про себя. Отец часто говорит: если человек очень захочет что-нибудь найти — непременно найдёт. А я очень хотел.

Раскрываю словарь наугад, тычу, не глядя, пальцем. Попалось мне слово «майран». Вот оно, волшебное слово! Красивое, непонятное, и объяснение к нему написано не по-нашему. Да чтоб мне провалиться на этом месте, если это не оно! Я даже засмеялся от радости.

— Что ты там нашёл смешного? — удивляется дедушка Панчишин.

Но я молча поставил словарь на место и убежал. До самого вечера потихоньку твердил себе под нос: «Майран, майран, майран...» Боялся забыть это слово, а его никак нельзя забыть, иначе заколдованный львиный камень не расколдуется и не откроет своей тайны...

И вот мы с отцом стоим на пустыре. Ночь. В темноте чуть-чуть виднеется каменная львиная голова. А вокруг — ни одного огонька, только тоненький месяц то спрячется за облака, то опять выглянет, как будто ему интересно знать, что мы здесь собираемся делать.

«Зачем ты привёл меня сюда? — спрашивает отец. — Что нам здесь делать среди ночи? Работу начнём только завтра утром».

«Сейчас увидишь!»

Я беру отца за руку и веду к львиному камню.

«Закрой глаза! — прошу я его. — Не смотри и ничего не говори мне под руку, а то всё испортишь».

Отец уже закрыл глаза — смекнул, что всё это неспроста. Я наклоняюсь над камнем и шепчу волшебное слово. Камень стоит, как стоял. Что это — неужели я ошибся и слово не волшебное? Я говорю громче — майран! И в третий раз кричу уже во весь голос: майран!!!

И в тот же миг львиная голова шевельнулась, и к нашим ногам покатились хрустальные зёрнышки.

«Теперь можешь открыть глаза. И зажги фонарик!» — командую я.

Отец открывает глаза, зажигает электрический фонарик. И видит на траве около камня горстку прозрачных хрустальных зёрнышек.

«Что это? — удивляется он. — Откуда они взялись?»

«Это моя тайна! — гордо отвечаю я. — Давай их собирать».

Мы собрали все до одного хрустальные зёрнышки. Их оказалось ровно тридцать.

«Ну, так сколько домов надо выстроить на Весёлом?» — хитро спрашиваю я.

«Тридцать, — отвечает отец и смеётся. — Как раз столько, сколько у нас этих блестящих зёрнышек».

Он уже понял, что держит в руках не простые хрустальные зёрнышки, а волшебные. Мой отец всегда всё понимает.

«Где должен стоять первый дом?»

Отец показывает: здесь. Я беру одно зёрнышко, выкапываю перочинным ножиком ямку и сажаю зёрнышко в землю. И теперь мы уже вместе с отцом произносим волшебное слово «майран».

Зёрнышко тихо звенит в земле и начинает прорастать. Только растёт из него не цветок, не дерево, а — дом. Первый этаж, второй, третий, четвёртый... Выше, выше... Вот и девятый! Белый как снег дом с голубыми балконами и широкими окнами. Чистые оконные стёкла весело позванивают, совсем как только что звенело хрустальное зёрнышко, только громче.

«Ух ты, как здорово! — удивлённо вскрикивает отец. — Ну и молодчага ты, Ярослав!»

Но я делаю вид, что не слышу. Даже чуть-чуть нахмуриваю брови — так я кажусь старше, я это знаю. И вообще солиднее.

«А где будет стоять второй дом?» — спрашиваю я у отца.

Мы отходим дальше и опять сажаем в землю хрустальное зёрнышко. Из него во все свои девять этажей вырастает второй, белый как снег домина.

Мы идём всё дальше и дальше, а за нами вырастают дома. Высокие, белые, с голубыми, жёлтыми, красными, зелёными балконами. Теперь мы сажаем зёрна уже наперегонки, но у отца получается быстрее, потому что он знает, куда надо сажать, а мне приходится спрашивать. Вот стоят уже десять домов... двадцать... двадцать пять...

Отец высадил свою часть хрустальных зёрнышек, а у меня осталось ещё пять. До рассвета надо поспеть. А к утру на пустыре будет выситься готовый жилой массив — Весёлый, да ещё какой! Сто лет простоит без ремонта. А внутри домов...

— Ярослав, сколько раз тебе говорить — не укрывайся с головой! Это вредно.

Эх, не успел... Осталось только пять, последних пять хрустальных зёрнышек... Они жалобно позванивают у меня на ладони, будто просят: «Посади нас!» Тогда я кидаюсь поскорее сажать их в землю, но всё же последнее не успеваю. Бросаю просто так, авось само прорастёт...

— Сейчас же сними одеяло с лица, слышишь, Ярослав?

Я делаю вид, что не слышу. Отец встаёт и стаскивает одеяло с моей головы. Я крепко зажмуриваю глаза — будто сплю. А может, я и вправду уже сплю...

— Майран... майран...

— Какой майран? Что ты болтаешь! Спи!

Мой отец

Маму свою я не помню. Ну, может, чуть-чуть. Может, руки её помню. И немножко — голос. Совсем немножко. Что она говорила — ничего не запомнил, только голос. Отец говорит, что наша мама была очень ласковая. Когда она учила меня ходить и я падал, её руки всегда подхватывали меня, это я помню. У отца руки сильные и твёрдые, а у мамы были ласковые. А больше я ничего о ней не помню.

Мы с отцом живём в коммунальной квартире, на третьем этаже. У нас большая комната с балконом и ещё свой отдельный узенький коридорчик. В нём на стене висит велосипед, а на полке разложен наш инструмент. Я уже здорово катаюсь на отцовском велике, только сижу не в седле, а на раме, потому что с седла не достаю ногами до педалей.

Недавно мы с отцом повесили в коридорчике жестяной умывальник. Утром в ванную всегда очередь, а нам некогда ждать. Мы теперь с вечера наливаем в умывальник воды, и стоять в очереди не надо.

У нас много соседей. Кухня общая, большая. В ней стоят две газовых плиты. Одна для Анны Павловны, ей надо много варить, у неё большая семья: три взрослых дочки и у каждой по мужу — это получается семь человек, да в придачу ещё и маленький Сашулька. А вторая газовая плита — на четыре комнаты, всем по одной конфорке. Ну, ясное дело, если кто-нибудь именинник или вообще ждёт гостей — ему разрешается занять и побольше.

Отец говорит, что скоро всех нас расселят, потому что дом наш старый, пойдёт на снос. Тогда каждая семья получит отдельную квартиру и отдельную кухню с плитой, а может, и с ванной.

А пока что — у всех только по одной комнате. Кроме Анны Павловны, у неё — две. Зато у неё нет балкона. И мы всегда вешаем ключ от нашей комнаты на гвоздик, чтобы Анна Павловна могла вывозить коляску с маленьким Сашулькой на наш балкон.

С Сашулькой все носятся, хоть он ещё совсем ничего не понимает. А Раиса Демидовна — она тоже наша соседка — без конца ворчит: мол, семеро нянек на одного ребёнка — это слишком много, и такой ребёнок непременно должен остаться без головы. Но у Сашульки есть голова, может быть, потому, что с ним целый день нянчится только одна Анна Павловна, а три её дочки и их мужья с утра уходят на работу. Анна Павловна часто говорит, что у неё прямо руки отваливаются — ведь приходится и убирать, и по магазинам ходить, и Сашульку нянчить. Она не представляет, что бы делала, если бы не наш балкон...

А Раиса Демидовна кричит ей: «Сами виноваты, нельзя позволять ездить на себе, как на цыганской кляче!» Анна Павловна от этих слов приходит в ужас, машет руками. Но Раиса Демидовна продолжает кричать: «Вот я не дала оседлать себя и живу, как мне самой нравится. Пусть дети шлют мне деньги, на то я им мать». И правда, Раисе Демидовне её дети всегда присылают деньги, но я ни разу не видел, чтобы они к ней приехали. Я бы на их месте тоже не приезжал! Кому это приятно — выслушивать её ворчание и разные попрёки. Она же никому доброго слова не скажет. Вот мы с отцом не любим ссориться, потому что мы с ним — друзья.

Я своего отца люблю. Он добрый и сильный. Он даже сейчас мог бы одной рукой подбросить меня к самому потолку. Но теперь, когда я уже стал большой и хожу в школу, я этого не позволяю. Да отец и сам понимает: не годится обращаться со мной, как с Сашулькой, я уже большой парень.

Зато отец часто берёт меня в кабину своего экскаватора и с охотой показывает, что к чему. Ребята из нашего класса даже завидуют мне! Ни у кого из них нет отца-экскаваторщика, и, уж конечно, никто из них не сидел в кабине экскаватора.

Мой отец не такого большого роста, он ниже дедушки Панчишина, а дедушка Панчишин уверяет, что молодым был ещё выше, чем теперь. Зато отец — во какой в плечах! Все зовут меня Славкой, а отец — всегда Ярославом, потому что я ему не только сын, а и верный товарищ. Он и сам так говорит: «Ты, Ярослав, мой верный товарищ!» И если ему надо что-нибудь решить, первым делом советуется со мной: «Ярослав, как ты думаешь, куда пойдём в выходной — на пляж или в лес по землянику?» — «Ну, ясное дело, в лес! Земляника скоро отойдёт, а купаться можно до самой осени».

Вот и вчера отец спросил меня: «Ярослав, как ты думаешь, не взять ли нам на экскаватор в ученики Марусю Давидюк?»

Я сразу даже не знал, что посоветовать, это ведь не в лес по землянику... Работа же у нас мужская, а Маруся не парень!.. Долго мне пришлось думать, но отец не торопил: ученик или помощник экскаваторщика — дело нешуточное, кого попало не возьмёшь. Раньше у отца был учеником Семён. Этот Семён хоть и парень, а намучились мы с ним по самую завязку. Другого такого лежебоку не найдёшь. Только выдастся свободная минута, запрячется куда-нибудь в уголок и спит. Если отец возьмёт меня с собой — это ещё хорошо: я всегда догадаюсь, куда спрятался Семён, и разбужу его. Спасибо, хоть храпит громко, издали слышно. А сейчас у меня как раз начались каникулы, есть кому разыскивать Семёна...

— Знаешь, папка, лучше уж я буду будить Семёна.

— Ох и надоел мне этот лодырь, видеть его не могу! А Маруся — работяга.

— А ты думаешь, мне не надоел Семён? Но Маруся же девушка, а у нас — экскаватор, — всё ещё не решаюсь я.

— Ну и что? Говорю же тебе — она работяга! С ней нам куда легче будет.

Думал я, думал и наконец согласился:

— Ладно, так и быть, возьмём Марусю Давидюк, попробуем. Но если и она будет спать...

— Маруся не будет спать, — уверяет меня отец. — Она очень хочет выучиться на механика-экскаваторщика, понимаешь?

Ещё бы не понять! Я бы и сам не прочь выучиться на экскаваторщика, но что будешь делать, если тебе только восемь лет...

Я вздыхаю:

— Да уж ладно, пусть будет Маруся. Только предупреди её, чтобы старалась.

— Она будет стараться, Ярослав, вот увидишь!

Все в нашей квартире знают Марусю, она часто приходила в наше дежурство убирать квартиру. Соседи тоже вызывали её из бюро добрых услуг. И теперь все хвалят нас за то, что мы взяли её учиться на экскаватор. Только Раиса Демидовна, как всегда, недовольна: «Ну вот, теперь нам будут присылать какую-нибудь неряху. Мне это не нравится». А кто её спрашивает — нравится или не нравится. Уж наверное, Марусе интереснее на экскаваторе, чем полы мыть. Вот мне тоже не нравится, что она — конечно, не Маруся, а Раиса Демидовна — называет моего отца рыжим. И вовсе он не рыжий, волосы у него — как будто из золота, так блестят. Мне бы такие! Но у меня волосы чёрные-пречёрные. «Потому что ты весь в маму», — объясняет отец. А на лице у него веснушки — тоже золотистые и такие весёлые... Когда отец смеётся — и веснушки смеются, и тогда он самый красивый. Шагает он всегда быстро, я и сам так хожу — быстро и немного вперевалочку. И смеюсь почти так же, как отец. Вот только зубы у него белые и ровные, а у меня переднего нет — выпал и никак не вырастет, хоть плоскогубцами его тяни, такая досада...

— Ярослав, ты у меня мудрый старик, — шутит отец. — Старый мудрый цыган.

Ничего, зуб когда-нибудь вырастет, и я буду смеяться совсем как отец. А Маруся будет работать с нами, сколько бы ни ворчала Раиса Демидовна.

Ведьма-одиночка

В нашей квартире, кроме нас с отцом, Анны Павловны с её семьёй, стареньких Панчишиных и сердитой Раисы Демидовны, живёт ещё Лампадия Андреевна. Настоящее её имя Леокадия, но когда я был маленьким, легче было выговаривать Лампадия, вот и привык звать её так.

Ох и чудная же она! Сроду таких не видел. Я почти никогда не слышу её голоса. Выйдет на кухню, еле слышно шепнёт одно-единственное слово «здравствуйте», только и всего. А чтобы улыбнуться или пошутить со мной, как другие соседи, и думать нечего. Всё как будто прячется от нас.

Какая-то она... серая, вроде бы пропылённая — и волосы, и глаза, и одежда. Волосы наполовину седые. Я думал, это от старости, но отец говорит, что Лампадия Андреевна совсем ещё не старая. А по-моему, ей уже сто лет или вроде того: голос такой, будто от старости нет сил громче говорить.

Что она делает по целым дням, я не знаю. На работу, как другие, не ходит, и в комнате у неё всегда тихо-тихо, словно никто там и не живёт. Только изредка Лампадия Андреевна выходит из дому с толстой папкой в руках — куда-то её уносит. Очень мне интересно, что там, в этой папке, но у неё разве узнаешь. Живёт она в самой маленькой и самой плохой комнатке — рядом с кухней. Я бы, наверно, пропал со скуки, если бы пришлось там жить и целыми днями молчать. «Это она от злости молчит! — разоряется Раиса Демидовна. — Воображает, что умнее всех! Никого из соседей знать не хочет! Вы только гляньте на неё — вся высохла от злости! Разве добрый человек будет молчать, как рыба?»

Я не знаю... Сама Раиса Демидовна никогда не молчит, всегда во всё вмешивается, всеми недовольна, всех учит, хоть никто её не просит. А разве ж она добрая! Вот дедушка Панчишин, тот и вправду добрый. И бабушка Панчишина. Они ужас как боятся скандалов, крика. «Лучше уступить, — говорят они, — только бы тихо-мирно было». И Анна Павловна, хоть и сердится на Раису Демидовну, тоже уступает — лишь бы тихо-мирно. А мой отец, когда Раиса Демидовна начинает кричать, смеётся, а она от этого ещё больше злится. Наверно, она была бы рада, если бы отец отвечал ей таким же громким криком, только бы не смеялся. Не любит она его смеха.

Но больше всех она не любит Лампадию Андреевну. Как увидит — сразу начинает к ней цепляться, придираться к каждой ерунде. Но Лампадия Андреевна редко выходит из комнаты в кухню, а у Раисы Демидовны терпения не хватает, так она станет у неё под дверью и орёт во всю глотку.

— Тунеядка! — кричит она. — До пенсии не дожила, а не работает. Я её выведу на чистую воду! Я напишу куда следует!

— Ну-ну, зачем же так? — не выдержал как-то дедушка Панчишин и укоризненно покачал головой. — Она одинокий человек, а вы...

— Потому и одинокая, что злая, никого не любит. Ведьма-одиночка, вот она кто!

С того дня Раиса Демидовна иначе не называет Лампадию Андреевну, как ведьма-одиночка. Мне это понравилось, и один раз, когда Лампадия Андреевна шла по коридору в свою комнату, я со смехом сказал отцу: «Ведьма-одиночка пошла». Но отец не стал смеяться:

— Дурачина ты, Ярослав.

— Почему дурачина? Разве Лампадия Андреевна не злая, как ведьма?

Отец задумался:

— Не знаю, злая она или добрая, но так называть человека не годится. И вот что я тебе ещё скажу: плохо, что мы ничего о ней не знаем, очень плохо...

Ну, ясное дело, я никогда не называю Лампадию Андреевну ведьмой-одиночкой громко, только про себя... Ведьма-одиночка — это интересно, это как-то даже таинственно, а мне всё таинственное нравится. А может, ночью, когда мы все спим, ведьма-одиночка выходит на кухню и колдует? Как это делается, я не знаю, а так хотелось бы узнать!

Однажды я проснулся среди ночи — мне показалось, что на кухне что-то брякнуло. Может, это ведьма-одиночка варит своё колдовское зелье? Я решил выследить её. Тихонько встал и прокрался на кухню, но никого там не увидел — наверно, она превратилась в невидимку. «А может, она и не молчит совсем, — подумал я тогда, — а разговаривает, только на своём, неслышном для нас, ведьминском языке?»

Зато Раису Демидовну всегда слышно. Если бы все вдруг замолчали, она одна кричала бы за всех нас. Как-то я налил полный чайник и забыл его на плите. Вода закипела, стала переливаться и погасила газ. Ох, что тут было!..

— Он хочет отравить весь дом газом! — кричала Раиса Демидовна так, что, уж верно, на соседней улице слышно было. — Растёт сиротой, учить — никто не учит. Безобразие! Я буду жаловаться в домоуправление! Я напишу в школу! Я...

— А я совсем не сирота, — огрызнулся я. — У меня отец есть!

— Какой там отец...

Но тут неожиданно за меня заступился дедушка Панчишин и сердито, я ещё никогда не видел его таким сердитым, сказал:

— Славка не сирота, у него есть отец. И хороший отец. Я попрошу вас, Раиса Демидовна, замолчать.

В тот раз дедушка Панчишин не захотел, чтобы было тихо-мирно. И — подумать только! — Раиса Демидовна замолчала. Когда же про этот разговор узнал отец, он прямо весь потемнел и сразу пошёл к Раисе Демидовне. Нет, в тот раз мой отец не смеялся, как всегда, он что-то сердито говорил, а Раиса Демидовна молчала. Вот чудеса!

С того дня Анна Павловна и Панчишины всегда следят за конфоркой, чтобы я и вправду не потравил всех газом. А Раиса Демидовна перестала разговаривать с отцом, но за глаза каждый день ругает его рыжим, а меня — сиротой. А надоест нас ругать — кидается на Лампадию Андреевну. То она плохо плиту вымыла, то окно нарочно открыла, чтобы всех простудить, то ещё что-нибудь придумает. Но Лампадия Андреевна не отвечает ей ни словечка, только губы крепче сожмёт.

А меня прямо зло берёт: как же это можно молчать, когда на тебя несправедливо нападают? Ведь окно в кухне мы все, кроме Раисы Демидовны, открываем, а убирает Лампадия Андреевна хорошо. Один раз я не выдержал, сам ответил за неё, но Лампадия Андреевна только удивлённо вскинула на меня свои пыльные глаза, и я понял, что ведьма-одиночка не хочет, чтобы за неё заступались. Видно, она и вправду злая. Подумаешь, очень мне это нужно — заступаться за неё!..

Источник:

https://coollib.xyz/b/430928-larisa-mihaylovna-pismennaya-tyisyacha-okon-i-odin-zhuravl/read