К 130-летию со дня рождения выдающегося шведского писателя Пера Фабиана Лагерквиста, лауреата Нобелевской премии по литературе (1891–1974 гг.)

Май 06, 2021 в Книги, Культура, просмотров: 197

... Общественная обстановка в родной Швеции и в мире в 1930-1940-е годы, а именно — приход к власти нацистов в Германии, Вторая мировая война и тот факт, что многие важнейшие проблемы остались в западном мире неразрешёнными, угроза атомной катастрофы — всё это, естественно, глубоко волновало Пера Лагерквиста как честного художника-гуманиста. И не только в тот период времени, но и на протяжении всей творческой жизни.

1930-е годы вносят серьёзные изменения в мировоззрение Лагерквиста, накладывая отпечаток на тональность его произведений. В 1933 году он отправляется в путешествие в Грецию и на Ближний Восток, что является своего рода паломничеством к истокам и святыням европейской культуры. Лагерквист посещает Афины, Иерусалим и Александрию, откуда возвращается на родину через Италию периода Муссолини и через Германию, где буквально за неделю до этого к власти пришёл Гитлер, и в Берлине развевались флаги со свастикой...

Пер Лагерквист собственными глазами видит столкновение культуры и варварства, гуманизма — и человеконенавистничества.

Произведения, вышедшие из-под пера писателя в ближайшее десятилетие, ознаменованы осознанным протестом против увиденного и предчувствуемого в грядущем. Повесть и пьеса «Палач», прозаические книги «В то время» и «Сжатый кулак», пьесы «Человек без души» и «Победа во тьме», поэтические сборники «Гений»«Песня и борьба»«Дом и звезда» — все упомянутые произведения написаны Лагерквистом в это тревожное время. Одновременно с политической, антифашистской направленностью Лагерквист продолжает интересоваться общечеловеческой, экзистенциальной проблематикой. Его метафизические раздумья вливаются в актуальный политический контекст, антифашизм рассматривается им как сегодняшняя форма вечного противостояния светлого человеческого духа мировому Злу.

Повесть «Палач» выходит осенью 1933 года. Написана она под тяжёлым впечатлением от нацистского переворота в Германии... Буквально в следующем году Лагерквист инсценирует её, и пьеса с триумфом проходит в театрах стран Северной Европы (в Швеции главная роль досталась прославленному актёру Ёсте Экману). Тому, что «Палач» приобрёл широчайшую известность и был воспринят как острый, актуальный политический памфлет, во многом послужили именно театральные постановки. Некоторые общественные круги Швеции, не желавшие замечать опасности положения в Европе и лояльно относившиеся к нацизму, восприняли пьесу «в штыки», вплоть до открытых угроз и попыток сорвать спектакли.

Истинный смысл произведения в действительности не ограничивается его политической злободневностью. Двуплановость «Палача» достигается его двухчастным построением. В первой части изображена средневековая сцена с примитивными, грубыми и суеверными людскими натурами; во второй части внешний лоск современных людей лишь прикрывает те же, в сущности, первобытные инстинкты и болезненную жажду насилия и крови. Будучи противопоставленными и одновременно сопоставленными, обе части объединяются зловещей фигурой Палача в алом одеянии, который воплощает Зло и Жестокость. Очевидно, что Палач, являющий собой культ насилия и подавления личности, олицетворяет идеологию нацизма. Благодаря сопоставлению различных временных пластов читателю предоставляется возможность лицезреть вневременную и метафизическую природу Зла. Нравственный и эстетический анализ фигуры Палача приобретает характер отрицания всякого насилия, деспотизма, нетерпимости, не теряя своей актуальной антитоталитаристской тенденции.

В одном из интервью Лагерквист отмечал, что «Палач» направлен против современного насилия, против тенденции проявления склонности к насилию в человеке и «... апеллирует ко всем, кто становится на сторону насильников, как бы они ни назывались — нацистами, фашистами или большевиками».

Своеобразным вступлением к поздним, «библейским» повестям Лагерквиста звучит в «Палаче» мотив поисков и отрицания Бога. Создаётся впечатление, что желание Палача, этого демона Зла, стать спасителем рода человеческого немыслимо и смехотворно. И всё же трагизм положения состоит в том, что мрачная фигура Палача становится не только устрашающим символом, но и реальной угрозой всему человечеству. Конечно же, Лагерквист искренне верит в силу разума и в победу Добра над Злом, поэтому в финале повести снова просматривается тема чудодейственной силы Любви, светлой надежды на будущее, всеобщего очищения от грехов.

В книге путевых очерков «Сжатый кулак» (1934) в открыто публицистической форме находят отражение тревожные события современности, провозглашается необходимость позиции «борющегося гуманизма». Лагерквист сравнивает вознесённый над Афинами Акрополь с поднятым к небу сжатым кулаком, который становится символом духовного сопротивления новому варварству. В рассказах сборника «В то время» (1935) Лагерквист возвращается к сатире, которая приобретает особую остроту и едкость. Рассказы «Диковинная страна» и «Военный поход малышей» направлены непосредственно против милитаризма и фашизма; последний написан под впечатлением сообщений об итало-абиссинской войне и детских отрядах Муссолини. Пробуждение у Лагерквиста интереса к мифологии и мифотворчеству в рассказах «В то время»«Рай»«Освобождение» обусловлено стремлением к обличению современного зла.

«Палач» возымел настоящий успех, хотя Лагерквист ещё долгое время не пользовался мировым читательским признанием. В 1940 году он был избран в Шведскую Академию, а год спустя стал почётным доктором Гётеборгского университета. Накануне нового, 1942 года, самого, пожалуй, мрачного года войны, несмотря на свою неприязнь к публичным выступлениям, Пер Фабиан Лагерквист обратился к соотечественникам по радио с речью, в которой призывал сохранять бдительность и надежду, бороться и верить в чудо. В конце того же года Лагерквист приступил к созданию самого масштабного своего произведения — романа «Карлик», который вышел в свет осенью 1944 года. Спустя десятилетие после «Палача», реальные силы зла в мире успели полностью раскрыться и проявить свои истинные свойства. В поздней прозе Лагерквист пытается по-новому подойти к решению жизненно важных, по его мнению, проблем. Ранний период становления поэта, отмеченный «стриндбергским» экспрессионизмом, и вплоть до политических повестей «Палач»«Карлик», стиль писателя носил характер стремления к аллегории, введения параллельного действия. Теперь символ не остаётся для него лишь художественным приёмом, но относится к определённой грани мифологического мировоззрения. Да и жанр романа претерпевает существенное изменение: отныне роман (или повесть) — это миф, притча, метафора. И теперь в своём творчестве Пер Лагерквист сочетает модернистские и реалистические тенденции: в одних случаях верх берут мотивы обречённости, тотального одиночества, отчуждения, страха, в других проступает настойчивое стремление героев трезво разобраться в окружающем мире, найти выход из тупика...

Палач

(отрывок из повести)

... Народу прибыло, стало шумно и тесно, в полусумраке слышались голоса, и смех, и звон бокалов, стеклянный шар под потолком медленно вращался, отбрасывая неясные сине-фиолетовые и зеленоватые блики, танцующие пары скользили по полу где-то посредине, и слабо звучала музыка.

Танцы вылились в проходы между столиками, растеклись по всему залу, женщины в светлых туалетах, полузакрыв глаза, висели на мужчинах, музыка отбивала джазовые ритмы.

Пышная красотка проплыла мимо, взглянула через плечо кавалера.

— Смотри-ка, и палач здесь, — сказала она. — Как интересно!

Блики кружились над шумной сумятицей, столы отсвечивали бледным мертвенно-зелёным светом, официанты в испарине метались средь гомона и криков, пробки от шампанского стреляли.

Жирный господин в топырящейся манишке подошёл и учтиво поклонился.

— Для нас большая честь видеть среди нас палача, — сказал он, угодливо потирая руки, и поправил пенсне, за которым блестели колючие глазки.

Танец кончился, пары рассеялись, с улыбками вернулись за столики.

— А вы знаете, что палач здесь?

— Да ну, неужели!

— Ага, вон он сидит.

— Ну шикарно, а!

Молодой человек с энергичным мальчишеским лицом приблизился к нему и, чеканно приставив ногу, вскинул прямую руку.

— Хайль! — воскликнул он и на мгновение замер. Повернулся кругом и, щелкнув ещё раз каблуками, пошёл обратно на своё место.

Все галдели и хохотали, человек в лохмотьях проник в зал и ходил от стола к столу, что-то шепча и протягивая тощую руку, пока его не выдворили.

Уличная шваль сидела, попивая из бокалов.

— Ну здорово, до чего он шикарный в своём красном костюме, а!

— Ага, здорово!

— И вид такой зверский — вот это мужик!

— По виду он, по-моему, настоящий кот.

— Ничего подобного, с ума ты сошла! Такой шикарный мужчина.

— А чего это он сидит и всё время рукой за лоб держится?

— Я-то откуда знаю.

— Но он шикарный.

— Ага!

— Как ты думаешь, если бы с палачом, а?..

— О, пальчики оближешь, можешь не сомневаться.

Снова зазвучала музыка, на этот раз томно, играл другой оркестр. Пары заскользили в блуждающем синем свете, тонкие руки свисали через плечи, глаза полусонно смежались.

— Разве завтра что-нибудь такое ожидается?

— Не знаю, но вообще-то у них полно людей, которых намечено прикончить. По мне, так пожалуйста.

— Да, это совсем не вредно. Людей на свете предостаточно, причём настоящих, полноценных людей. Во всяком случае, жить остаются, как правило, лучшие, уж за этим-то, безусловно, следят.

— Конечно.

Пожилой господин с военной выправкой, жуя губами, прошёл твёрдым пружинистым шагом мимо столика палача.

— Отлично, что будет порядок, господин палач! Народ разболтался, пора, чёрт возьми, приструнить его!

— Нет, да что ж это! Мы вам заказывали сухое, а вы приносите полусухое! Безобразие!

— О, извините, пожалуйста...

— Вот именно, больше вам нечего сказать. Ну и обслуживание! Да ещё сидели ждали целую вечность.

— Он уже и бутылку откупорил!

— Нет уж, придётся вам поменять. Мы не пьём ничего, кроме сухого.

Раскормленная бюргерша шла вперевалку из дамского туалета; увидев палача, она всплеснула руками:

— Нет, вы только поглядите! И палач здесь! Я обязательно должна сказать об этом Герберту!

Она подошла и доверительно положила руку палачу на плечо.

— Мой сын наверняка будет ужасно рад с вами познакомиться. Милый мальчик, он так обожает кровопролития.

Она подняла голову и с материнской улыбкой огляделась, высматривая своих.

Музыка звучала томно, ласкала гибкие, скользящие женские тела, чумазый малыш прошмыгнул в зал через двустворчатые двери и, обходя столы один за другим, распахивал свои жалкие лохмотья, показывая, что под ними он голый, пока официанты не схватили его и не выставили.

— Напротив, сударь мой! Насилие является наивысшим проявлением не только физических, но и духовных сил человечества! Это факт, который благодаря нам стал наконец совершенно очевидным. А тех, кто думает иначе, мы будем переубеждать именно путём применения насилия, и уж тогда-то они, безусловно, в это поверят, или вы так не думаете?

— Ну что вы, конечно, безусловно.

— Да! Мы тоже на это надеемся.

— Так вот. Мы выдвинем категорическое требование: все инакомыслящие должны подвергаться кастрации! Это диктуется элементарной необходимостью, если мы хотим закрепить победу своих идей! Не станете же вы требовать, чтобы мы позволили этой заразе распространиться на будущие поколения. Нет, сударь мой! Мы сознаём свою ответственность!

— Да, разумеется.

— Право же, милейший сударь, вы всё ещё — смешно сказать — находитесь в плену привычных представлений прошлого! Поймите, никакое иное мировоззрение, кроме нашего, никогда больше не будет существовать! С этим покончено, понимаете, раз и навсегда!

— Ах вот как, ага! Да, вот теперь я вас понял. Конечно! Да, разумеется!

— Не правда ли, стоит лишь отказаться от привычного образа мыслей, как сразу начинаешь постигать этот наш совершенно новый взгляд на вещи. Только в самом начале чуточку трудновато. А в сущности, это же очень просто.

— Да, конечно.

— Вам не доводилось присутствовать при основательном избиении непокорных, каким мы пользуемся в нашей практике? Вот уж действительно самое воодушевляющее зрелище из всех, какие только могут быть, уверяю вас. Ощущение такое, будто ты участвуешь в воспитании человечества для новой, более высокой жизни, в его совершенствовании.

— О да, я бы действительно с удовольствием на это посмотрел!

— Бывали случаи, когда нам удавалось обращать стариков лет под восемьдесят, если только мы не жалели времени.

— Просто невероятно. Особенно если вспомнить, как трудно вообще распространять истинные убеждения среди людей.

— Да! Мы действительно добиваемся совершенно исключительных успехов, уверяю вас.

— Но мы сознаём свою ответственность за все грядущие поколения, понимаете? Мы знаем, нельзя терять ни минуты! Будут люди думать правильно сейчас — значит, и потом никогда уже не будут думать неправильно. Мы не должны забывать, что живём в великое время! Время, которое имеет решающее значение для всего человечества и для дальнейшего развития жизни на земле.

— Да, конечно.

— И мы знаем, что мы за него в ответе.

— Классы! Нет больше никаких классов! В этом-то и состоит величие и значительность происходящего! Есть лишь люди, которые думают, как мы, и известное число людей, которых посадили — именно с целью обучить их думать, как мы. И те из них, кто останется жить, безусловно, этому обучатся.

— Вы сами видите, вот здесь, например, пьют шампанское или, как, пожалуй, большинство, просто пиво и бюргеры, и рабочие, и более состоятельные люди — все вперемешку, все они равны. И все думают в точности одинаково — как мы! Все, кто не сидит, думают, как мы!

— Угу.

— Перед вами наконец-то великолепная, небывалая картина единого, сплочённого народа! К которому, кстати сказать, очень скоро примкнут и заблудшие, в этом нет никакого сомнения. Тех, кто будет упираться, мы приструнить сумеем! Народ, сплочённо стоящий вокруг своих тюрем и с упованием ожидающий, когда оттуда послышится крик ещё одного из обращённых!

— Это потрясающе! Какой высокий дух!

— Да, такого ещё не видывал мир! Это как общее молебствие, и многие стоят по стойке «смирно», дожидаясь стонов новообращённых, такое они испытывают почтение к сокрытым от их взора таинствам, свершающимся с их расой. Это воистину патетическое зрелище. Такое мыслимо только у нас. Мы не похожи ни на какой другой народ на земле! Ничуть не похожи!

— Да, нам совершенно необходимо заиметь собственного бога, причём безотлагательно. Невозможно требовать, чтобы наш народ поклонялся богу, которым пользуются другие, неполноценные расы. Наш народ очень религиозен, но он желает иметь собственного бога! Представление о некоем общем боге не что иное, как открытое издевательство над всей системой наших взглядов, и будет караться мерами, отныне распространяющимися на все виды преступлений.

Подозрительный субъект шлялся в полусумраке по залу, с наглой ухмылкой просил милостыню, грубо толкал столики, расплёскивая содержимое бокалов, если ничего не подавали.

В дальнем углу сидела за столиком компания.

— Да что за дьявольщина! Мы вам пиво заказывали с сосисками, а вы приносите шампанское. Безобразие, чёрт дери! Вы что, думаете, мы миллионеры, вроде этих жирных свиней?

— Извините, я думал, господа — из высшего общества...

— Тьфу, анафема! В другой раз получше смотри, а то тебе так засветят — не будешь спать на ходу!

Пошатываясь, ввалился солдат, подсел к палачу и затарахтел ему в лицо:

— Ну и вид у тебя дурацкий!.. Ты почему не в походной форме, а? Нет, вы гляньте на него, а!..

— Тс-с... — прошептал кто-то рядом. — Ты что, не видишь, это палач.

— Да вижу я, вижу! Только смотреть на него — со смеху помрёшь! И это палач, а! Фу, да на что он такой годится! Пулемёты — вот что нужно! И гранаты!.. Это дело другое, ясно? Не под силу тебе ремесло, не тянешь, сразу видно!

— Не болтай глупости! Ещё как тянет, получше тебя. Ты, парень, зря не тарахти. Вы ведь с ним друг другу сродни, сам понимаешь.

— Вот я и говорю, пусть пулемётом пользуется!.. Отличная вещь, современная, ясно тебе?.. Мигом, раз — и готово!.. Походная форма тебе нужна, ясно, старикан?

— Не зарывайся, малый! Ты про войну-то меньше моего ночного горшка знаешь, не нюхал ещё, по речам слышно!

— Не знаю, так узнаю, понял?! Душу можешь дьяволу прозакладывать, что узнаю! Вот тогда увидите, чёрт побери!

— Ещё бы, уж если ты возьмёшься!..

— Да, и я, и другие ребята! Не беспокойся, мы своё дело знаем! И не трусливого десятка!

— Молодец, парень, правильно!

— Парень молодец, хоть он сегодня и многовато хватил пивка для своих неокрепших мозгов. Замечательно, что у нас в стране такая молодёжь! Как тут не растрогаться старому человеку...

— А ну вас, старичьё... ничего вы уже не смыслите... Твоё здоровье, палач! Тебя я одобряю! Ты да я — мы с тобой уж как-нибудь наведём порядок в этом мире!.. Ты чего не пьёшь-то? Вот те на, чертяка несчастный! Взгрустнулось, что ли?

За одним из столиков так хохотали, что гости и официанты стали оглядываться, молодая женщина прямо пополам переломилась.

— Ясно, что нам необходима война! Война равнозначна здоровью! Народ, не желающий войны, это больной народ!

— Верно, мир хорош лишь для грудных младенцев да для больных — вот кому нужен мир! А взрослому нормальному человеку он не нужен!

— Окопы — вот единственное место, где приличный мужчина чувствует себя хорошо. Надо бы и в мирное время жить в окопах, а не в домах, они только изнеживают людей.

— Да, свинцовый душ войны — вещь незаменимая! Здоровый народ не может обходиться без него дольше одного десятилетия. Иначе он начинает вырождаться — если он, конечно, действительно нормальный.

— Да. И тот, кто прекращает войну, — предатель!

— Это точно!

— Долой предателей! Долой предателей!

— Смерть им!

— Даже если он одерживает победу. Потому что и в этом случае он бессовестно обрекает свой народ на полнейшую неопределённость мирного существования. Что такое война — известно и понятно, а когда народ живёт в мире, ему со всех сторон грозят неведомые опасности.

— Сущая правда.

— Хватит, пора нам кончать с нашей пагубной размягчённостью! Детей надо воспитывать для войны. Когда они учатся ходить, они должны учиться этому для военных нужд, а не просто для своих мамаш!

— С этим делом скоро всё уладится. Детьми мы будем заниматься сами, нельзя оставлять их на попечение безответственных родителей.

— Разумеется.

— Тем самым наше будущее можно считать обеспеченным.

— Я слышу, друзья, вы говорите о войне, — сказал человек с отстреленным почти напрочь лицом, от которого сохранилась лишь нижняя часть, а над нею была красная шероховатая поверхность; он неуверенно приподнялся со стула. — Это радует моё сердце! Надеюсь, мне посчастливится дожить до того дня, когда наш народ снова гордо выйдет на поля былых сражений! И надеюсь, современная наука к тому времени достигнет таких успехов, что я тоже смогу принять участие! Мне прочитали в одной недавно вышедшей книге, что учёные полагают возможным сделать так, чтобы можно было видеть, а значит, и целиться непосредственно с помощью души. В таком случае вы найдёте меня в самых первых рядах, и глаз мой будет зорок — ибо душа у меня, друзья, в полной сохранности!

— Браво, браво!

— Это замечательно!

— Великолепно!

— Таких людей рождает лишь великое время!

— Да, недаром говорится, что война кладёт печать благородства на человеческое чело! Это прекрасно видно!

— Грандиозно!

— Такой народ! Он воистину непобедим!

— Да, ясно, что мы должны распространить свои идеи на весь мир! Было бы просто возмутительно, если бы мы не поделились этим с другими. А если какой-либо народ не захочет их принять, придётся его истребить.

— Разумеется. Ради его же блага. Для любого народа быть истреблённым куда лучше, чем жить, не приобщившись к такому учению!

— Разумеется!

— Мир будет нам благодарен, когда он поймёт, чего мы добиваемся.

— Да, совершенно необходимо, чтобы человечество через какое-то время разрушало то, что оно раньше создало! Иначе утрачивается детская свежесть восприятия. Разрушение значительнее примитивного созидания, в котором проявляется лишь обыкновенная сила привычки. Настали великие, славные времена! Всегда найдутся старательные, работящие муравьи, чтобы созидать мир, об этом, право же, не стоит беспокоиться. Но дерзкие умы, способные единым махом смести игрушечный человеческий мирок, чтобы можно было всё начать сначала, они являются редко, лишь тогда, когда мы оказываемся достойны их.

— Да, мы абсолютно здоровый народ! Поэтому у нас хватает силы духа открыто заявить: мы любим то, что другие именуют угнетением. Лишь расслабленные, дегенеративные расы стараются его избежать. Всякий же сильный народ радуется занесённой над ним плётке и чувствует себя при этом превосходно!

— Да, не правда ли? Больше всего окрыляет то, что в наших рядах мы видим молодёжь. Молодёжь — наша опора! Мужественная, несентиментальная современная молодёжь! Повсюду становится она на нашу сторону, на сторону власть имущих! Молодые герои!

— Да, хватает же смелости!

— Кажется, кто-то что-то сказал?.. Значит, мне просто послышалось.

Возникло какое-то волнение вблизи входной двери, люди зашептались, стали вскакивать с мест, вскидывать руки, все взгляды устремились в одном направлении. Шум пронёсся по залу.

— Да здравствуют убийцы! Да здравствуют убийцы!

Двое хорошо одетых молодых людей симпатичной, самой обыкновенной наружности шли по проходу между рядами рук, с учтивой улыбкой кивали направо и налево. Весь зал поднялся, танцевальная музыка смолкла, и тот оркестр, что поприличнее, заиграл гимн, который слушали стоя. Тем временем трое официантов бесшумно бросились к вновь прибывшим, а поспешивший за ними метрдотель опрокинул столик с пивными кружками и графином красного вина на каких-то дам, которые тихо и горячо заверили его, что они ничуть не в претензии, после чего он ринулся дальше. Зал был переполнен, кому-то пришлось встать и уйти домой, а молодые люди расположились за освободившимся столиком.

— Вот чёрт, теперь, куда ни придёшь, обязательно сразу узнают.

— Правда, фу ты, дьявол, — сказал второй и выпустил изо рта дым сигареты, вытянул ноги под столом в ожидании заказа. — Это начинает мне надоедать.

— Да уж, если бы мы знали, что быть убийцей так обременительно, мы бы, наверно, его не пристрелили, этого малого. Кстати, он ведь вроде вполне ничего был парень.

— Да, но по виду его было ясно, что он не наш.

— Это-то конечно. Вид у него был чёрт-те какой.

Негритянский оркестр опять наяривал фокстрот, тощая женщина с закутанным в платок ребёнком прошла по залу, и даже персонал не обратил на неё внимания, так что немного погодя она сама вышла вон.

— Придёшь сегодня ночью трупы перетаскивать?

— Трупы перетаскивать?

— Ну да, надо перетащить кое-каких предателей, врагов нового мировоззрения, с кладбища в болото, там они будут на месте.

— М-м...

— М-м? Не хочешь?

— Не знаю. Что-то мне идея не ясна.

— Идея? Идея нашего движения, приятель!

— Да, но... Они же умерли ещё до того, как мы начали.

— Ну и дальше?

— Это уж, по-моему, чёрт-те что.

— Как ты сказал? Ты не хочешь? Отказываешься?

— Отказываюсь? Я только говорю, что, по-моему, это уж слишком.

— Слишком! Может, это, по-твоему, глупо?

— Нет, ну не то чтобы глупо...

— Слушай, ты, собственно, что хочешь сказать? А ну выкладывай напрямик!

— Что я хочу сказать?.. Какого ты чёрта в меня вцепился?

— Отказываешься повиноваться приказу?! В рассуждения пускаешься, да?!

— Отпусти, тебе говорят!

— Ишь, чего захотел, так мы тебя и отпустили!

— Да пустите же, дьяволы!

— Слыхали, как он нас обзывает?!

— Сволочь! Отказываешься!.. В перебежчики нацелился!..

— Я не отказывался!

— Нет, отказывался!

— Чего с ним пререкаться, с перебежчиком! Кончай разговор!

Грянул выстрел, и тело глухо бухнулось.

— Унесите эту падаль!

— Да ладно, пусть валяется, кому он мешает.

Джаз продолжал греметь, молодая девушка повернула голову на тоненькой шейке.

— Что это там такое? — спросила она.

— Кажется, кого-то застрелили.

— А-а.

Небольшая компания пристроилась за дальним столиком.

— Они тут все толкуют о том, что произойдёт завтра, а знаете, что, по-моему, будет?

— Ну?

— Совсем не то, что воображают себе эти сопляки.

— А что же?

— М-м... — Свернув цигарку, он прикурил у соседа, сплюнул табачную крошку. — Мы ведь тоже умеем нажать на курок, когда надо. И между прочим, бог его знает, не у нас ли они научились кое-каким приёмам — если только этому нужно учиться.

— Вряд ли, к таким делам у всех в наше время природная склонность.

— Конечно.

— А недурно было бы ещё чуточку прочистить человечество. Оно в этом явно нуждается.

— Да, не возражаю принять посильное участие.

Молодая женщина подошла и тихонько села рядом с палачом. Она была похожа на нищенку, но, когда она откинула платок с головы, лицо её лучилось удивительным, щедрым светом. Она осторожно положила свою руку на его, и он повернулся к ней — кажется, она была единственной, на кого он посмотрел за всё это время. О ней рассказ впереди.

Музыка переменилась, оркестр получше в другом конце зала заиграл томное танго на тему старой классической мелодии. Обстановка была спокойная и одушевлённая, но одному господину, как на грех, понадобилось выйти в туалет. Возвращаясь назад, он увидел, что негры сидят и наспех глотают бутерброды за столиком позади своей эстрады. Он подошёл к ним с побагровевшим лицом.

— Да как вы смеете, свиньи этакие! Сидеть и есть вместе с белыми людьми!

Они изумлённо обернулись. Ближайший из них приподнялся со стула:

— Что? Что господин хочет сказать?

— Что я хочу сказать! Ты смеешь сидеть тут и есть, обезьяна поганая!

Чернокожий подскочил как на пружинах, и глаза его сверкнули, но он не решился ничего предпринять.

— Хэлло, джентльмены! Хэлло! — заорал разгневанный господин, адресуясь к публике, и люди начали сбегаться, столпились вокруг него и негров. — Видали вы что-нибудь подобное? Это же неслыханно! Эти обезьяны сидят и едят вместе с нами!

Поднялся страшнейший переполох.

— Какая наглость! Неслыханно! Вы что, думаете, вам тут обезьянник?! Так, что ли, по-вашему?!

— Нам тоже надо есть, как всем живым существам! — сказал один из негров.

— Но не вместе с людьми, собака!

— Есть! Вы пришли сюда играть! А не есть!

— Вы имеете честь играть для нас, поскольку нам угодно находить удовольствие в вашей музыке! Но извольте вести себя прилично, а иначе вас линчуют! Понятно?!

— Полезайте-ка живо на место!

— Ну! Пошевеливайтесь!

Чернокожие и не думали исполнять приказание.

— Да это же форменное пассивное сопротивление, господа! — сказал представительный джентльмен благородной наружности.

— Ну! Долго ещё ждать?!

— Go on! Живо полезайте на эстраду!

— Мы голодные! Нам надо поесть, чтобы мы могли играть!

— Голодные! Нет, вы слыхали, а?!

— Да, надо! И мы имеем на это право, — сказал огромный детина, с угрозой сверкнув глазами.

— Право! Это у тебя-то есть какие-то права? Бесстыжий!

— Да, есть! — сказал чернокожий, подступая.

— Что?! Это ты белому человеку так отвечаешь, сволочь! — Он ударил чернокожего прямо в лицо.

Негр сжался в комок, задрожал, как зверь, потом с быстротой молнии прыгнул вперёд и всадил в него кулак, так что белый господин упал навзничь.

Поднялась невообразимая кутерьма. Народ бросился к ним, весь зал пришёл в неистовое возбуждение. Чернокожие сбились в тесную кучу, стояли напружинившись и ощетинившись, с налитыми кровью глазами и белым оскалом зубов, словно какие-то невиданные звери в человеческих джунглях. Грохнул выстрел, и один, отделившись от кучи, рыча и истекая кровью, бросился на белых, в ярости колотил всех без разбора. Остальные с рёвом рванулись за ним, но были остановлены револьверами, выстрелы гремели непрерывно, и они, окровавленные, уползали за столы и стулья.

— Ну что, будете вы играть? — крикнул симпатичный белокурый господин и разрядил свой браунинг туда, где они прятались.

— Нет! — прорычали чернокожие.

— У нас же есть другой оркестр! — воскликнул кто-то, пытаясь всех успокоить. — Есть же ещё один!

— К черту сентиментальную слякоть! Пусть вот эти играют! Ну-ка поднимайтесь, черномазые обезьяны!

Их вытеснили из укрытий, и опять началась свалка, ещё хуже прежней, сплошное безумие и столпотворение. Предметы носились в воздухе, как смертоносные снаряды, уличная шваль взгромоздилась на стулья и визжала. Негров гоняли по всему залу.

— Кой чёрт! Ведь мы же всё-таки цивилизованные!..

— Что?! Скажешь это слово ещё раз — пристрелю!

— Цивилизация, чёрт её возьми!

Чернокожий детина, кажется тот, с кулаком, метался по залу, как бешеный зверь, пинками опрокидывая всё на своём пути и раздавая смертельные нокауты направо и налево, но был настигнут метким выстрелом, схватился за грудь и рухнул, растянув губы в широкую пустую усмешку. Остальные, собрав разрозненные силы, вооружились стульями и крушили черепа всем, кому могли. Они дрались в слепом остервенении, излучая ненависть белками глаз, пока не падали, сражённые.

— Кусаешься, трусливая собака! — рявкнул богатырь в военной форме полумёртвому цветному, лежавшему на полу и стиснувшему челюстями его ногу, направил дуло вниз и послал в него пулю. Чёрные испускали страшные, диковинные воинственные клики, как в первобытном лесу, но белые не давали себя запугать, стойко удерживали позиции всего лишь с помощью оружия, револьверные выстрелы трещали, как пулемётные очереди. Это была жаркая, яростная схватка.

Двое молодых убийц не принимали участия, сидели и забавлялись, наблюдая за происходящим, — они своё сделали.

Наконец оставшиеся в живых негры были оттеснены в угол и окружены. Их сопротивление было сломлено, пришлось им сдаться на милость победителя.

— Ну то-то же! — Белые перевели дух.

— Живо на эстраду!

Чернокожих вытолкнули на эстраду и заставили взять инструменты.

Мощный господин в смокинге уселся перед ними верхом на стуле и направил на них дуло револьвера.

— Кто не будет играть — прикончу! — объявил он.

И негры играли. Жутко, неистово, с налитыми кровью глазами, с окровавленными руками и лицами, играли, как бешеные. То была музыка, дотоле неслыханная, исступлённая, устрашающая, как полночный вой в джунглях, как грохот барабана смерти, когда племена сходятся в лесу после захода солнца. Исполинского роста негр стоял впереди всех и, стиснув зубы, выбивал, как одержимый, бешеную дробь, из зияющей раны на его голове струйка бежала по шее, и разодранная сорочка ярко краснелась. Он бил и бил окровавленными кулачищами, и звуки остальных инструментов примешивались к громовой дроби, сливаясь в единый нечленораздельный рёв.

— Великолепно! Великолепно!

Белые танцевали, подпрыгивали и подскакивали в лад музыке. Танцевали повсюду, по всему огромному залу, всё бурлило, как клокочущее варево в ведьмином котле. Лица горели после боя и от жары в помещении, тяжёлые испарения расходились душными волнами, умирающие хрипели, валяясь между столиками, их отшвыривали ногами танцующие пары. Шар под потолком, переливаясь всеми цветами, вертелся над смрадной гущей. Женщины сияли сладострастием и красотой, бросали пылкие взгляды на огромного, истекавшего кровью негра и вдвигали свою ногу между ног кавалера, мужчины упруго прижимали их к себе, распалённые взглядами и горячим револьвером, что висел, болтаясь, у них на поясе. Царило неслыханное воодушевление.

Пунцовый от восторга господин с разорванным в бою воротом вскочил на стол неподалёку от палача и размахивал в воздухе браунингом.

— Победа за нами, друзья! Напрасны все попытки восставать против нас! Порядок! Дисциплина! Под их знаком мы побеждаем! На них мы построим наше мировое господство! — Он жестикулировал и кричал, вокруг собралась толпа послушать его речь. — И вот в этот знаменательный день, когда мы утвердили превосходство своей расы над всеми другими, мы имеем счастье и радость видеть среди нас представителя дела, которое мы ценим превыше всего! Палач находится среди нас! Мы гордимся тем, что он здесь, ибо его присутствие доказывает, если кто-либо не знал этого раньше, что мы живём в великое время! Что век бесчестья и расслабленности остался позади и новый рассвет занимается над человечеством! Могучая фигура палача вселяет в нас уверенность и мужество! Пусть он ведёт нас — единственный, под чьим водительством мы без колебаний пойдём вперёд!

Приветствуем тебя, наш вождь, с твоими священными эмблемами, символами всего самого святого и драгоценного, что есть в нашей жизни и что откроет новую эру в истории человечества! Кровь — вот цвет человека! И мы знаем, мы тебя достойны! Мы знаем, ты можешь смело на нас положиться, когда мы, ликуя, возглашаем: «Слава тебе! Слава!»

Он спрыгнул со стола и, весь красный, отдуваясь, направился к кумиру.

Палач взглянул на него, не поднимая головы, не шелохнулся и ничего не ответил.

Пламенный господин пришёл от этого в некоторое замешательство, недоумевал, что ему делать дальше.

— Слава! — крикнул он опять не очень уверенно, вскинув руку, и все вокруг сделали то же самое.

Палач смотрел на них без единого слова.

— Но... но разве ты не палач? — спросили его с некоторым сомнением.

Тот, к кому они обращались, отнял руку ото лба, на котором было выжжено палаческое клеймо, — гул восторга пронёсся по толпе.

— Да, я палач! — сказал он. И он поднялся, огромный и устрашающий, в своём кроваво-красном одеянии. Взоры всех устремились на него, и стало так тихо в гремящем, ревущем зале, что слышен был звук его дыхания.

— От рассвета времён справляю я свою службу, и конца ей покамест не видно. Мелькают чередой тысячелетья, народы рождаются и народы исчезают в ночи, лишь я остаюсь после всех и, забрызганный кровью, оглядываюсь им вослед — я единственный не старею. Верный людям, я иду их дорогой, и не протоптано ими такой потаённой тропки, где не разжигал бы я дымного костра и не орошал землю кровью. Искони я следую за вами и останусь при вас, пока не прейдёт ваш век. Когда, осенённые божественным откровением, вы впервые обратили свой взор к небу, я зарезал для вас брата и принёс его в жертву. По сей день помню клонимые ветром деревья и отсветы огня, игравшие на ваших лицах, когда я вырвал его сердце и бросил в пламень. С тех пор многих принёс я в жертву богам и дьяволам, небу и аду, тьмы тем виноватых и безвинных. Народы стирал я с лица земли, империи опустошал и обращал в руины. Всё делал, чего вы от меня хотели. Эпохи я провожал в могилу и останавливался на мгновение, опершись на обагрённый кровью меч, покуда новые поколения не призывали меня молодыми нетерпеливыми голосами. Людское море я взбивал в кровавую пену, и беспокойный шум его я заставлял умолкнуть навек. Пророков и спасителей я сжигал на кострах за ересь. Человеческую жизнь вверг я в пучину ночи и мрака. Всё я делал для вас.

И поныне меня призывают, и я иду. Я озираю просторы: земля лежит в лихорадке, в жару, а из поднебесной выси слышатся скорбные вскрики птиц. Настал час злу выбросить семя! Настал час палача!

Солнце задыхается в тучах, отсырелый шар его зловеще тлеет пятном запекшейся крови. Вселяя страх и трепет, я иду по полям и сбираю свою жатву. На челе моём выжжено клеймо преступления, я сам злодей, осуждённый и проклятый на вечные времена. Ради вас.

Я осуждён служить вам. И несу свою службу верно. Кровь тысячелетий тяготеет на мне.

Душа моя полна вашей кровью! Глаза мои застланы кровавой пеленою и ничего не видят, когда вой из человеческих дебрей достигает меня! В ярости крушу я всё и вся — как вы того хотите, как вы кричите мне! Я слеп от вашей крови! Слепец, заточённый в вас! Вы моя темница, из которой мне не вырваться!

Когда в своём доме, доме палача, я стою возле сумрачного окна, за которым в вечернем безмолвии спят луга и все цветы и деревья объяты глубоким, дивным покоем, тогда судьба моя давит и душит меня. И я бы рухнул без сил, если бы рядом со мною не стояла она.

Он взглянул на неё, на бедную женщину, что была как нищенка, встретился с нею глазами.

— Я отворачиваюсь, ибо мне нестерпимо видеть, как прекрасна земля. А она всё стоит и смотрит в окно, покуда не смеркнется.

Она, как и я, узница в нашем общем жилище, но она может смотреть на земную красу — и жить.

Дом палача она держит в чистоте и прибирает так, будто это жильё человека. На столе, за которым я ем, она расстилает скатерть. Я не знаю, кто она, но она со мною добра.

Когда на дворе темнеет, она гладит рукою мой лоб, говоря, что на нём больше нет палаческого клейма. Она не такая, как все, она может меня любить.

Я спрашивал у людей, кто она, но они не знают её.

Можете вы сказать мне, для чего она любит меня и смотрит за нашим домом?

Мой дом — это дом палача! Он не должен быть ничем иным! Отчаянье, владеющее мною, сделалось бы лишь ещё ужасней!

Я жду, пока она тихо заснёт у меня в объятьях, потом встаю, укрываю её потеплей и собираюсь — бесшумно, чтобы её не разбудить. Неслышно выхожу я из дома творить своё дело в ночи, вижу зловещее небо, грозно нависшее над землёю. Хорошо, что она не проснулась. Хорошо, что я один — один со своей неизбывною ношей.

Но я знаю, что она будет ждать меня, когда я вернусь, что она встретит меня, когда я приду, исполнив свою службу, изнеможённый и выпачканный кровью.

Отчего я должен нести на себе всё! Отчего всё должно ложиться мне на плечи! Весь страх, вся вина, всё содеянное вами! Отчего вся пролитая вами кровь должна вопиять из меня, чтобы мне никогда не узнать мира! Проклятья злодеев и жалобы безвинных жертв — отчего моя злосчастная душа должна страдать за всё!

Осуждённые взваливают на меня свои судьбы — я стараюсь не слушать, о чём они говорят в ожидании погибели, и, однако, слова их во мне остаются. Голоса из далёких тысячелетий вопиют во мне, голоса, позабытые всеми, лишённые жизни, но живущие прежнею жизнью во мне! Запах вашей крови будит во мне тошноту, давит на меня неискупимостью вины!

Ваши судьбы я должен тащить на себе, вашей дорогой я должен идти неустанно, между тем как вы давно нашли отдых от деяний своих в могиле!

Кто выроет могилу такой глубины, чтобы в ней погрести меня! Чтобы мне дать забвенье! Кто снимет с плеч моих бремя проклятья и дарует мне смертный покой!

Никто! Ибо никто не снесёт моей ноши!

В те времена, когда был ещё бог, я отправился однажды к нему, дабы изложить свою нужду. Но каков же получился ответ!

Помню, сделал я это потому, что пришлось мне стеречь человека, который говорил, что он спаситель. Он хотел пострадать и умереть за вас и тем принести вам спасенье. Он хотел снять с меня моё бремя.

Я не находил в словах его смысла, ибо видел, что он слаб и маломощен, не наделён и обычной мужскою силой, и я лишь смеялся над ним. Он звал себя мессией и проповедовал мир на земле — и за это был осуждён.

Ещё ребенком он понял, что должен пострадать и умереть за людей. Он много рассказывал о своём детстве — они всегда рассказывают о детстве, — о стране, которую он называл Галилеей, будто бы дивно прекрасной — всегда они так говорят. Там было множество лилий в горах вешнею порой, он стоял среди них и глядел окрест на светлые луга и понял тогда, что он — сын божий. Он был несчастный безумец, я в этом убедился, едва начавши слушать его речи. И пока он на них глядел, открылось ему, какое слово он проповедает людям, что он им возвестит, и будет это — мир на земле. Я спросил, отчего ему надобно умереть, дабы они могли жить в мире, но он мне ответил, что так должно быть, таково сокровенное согласие. Ибо так ему сказано его отцом, а под этим разумел он самого господа бога. Он был твёрд в своей вере, как доброе дитя.

Но когда приблизилось время его, он убоялся и затрепетал, как другие, и, должно быть, уже не был во всём так уверен, как прежде. Я ничего ему не говорил, он был один со своим страхом, и взгляд его порою уносился, казалось, куда-то далеко. Будто он снова хотел увидеть край своего детства и луга, усыпанные лилиями.

Страх его делался сильней и сильней. Он упал на колени и начал шептать и молиться: «Душа моя скорбит смертельно. Отче, если возможно, пронеси чашу сию мимо меня!» Мне пришлось тащить его за собою, когда пробил его час.

Крест нести у него едва доставало сил, и он шатался в изнеможении, мне стало жалко смотреть, и я взял его крест и нёс за него часть пути. Лишь я это сделал, из других же — никто. Тяжесть была невелика против той, какую я привык нести для людей.

Когда я положил его на крест, то перед тем, как вбивать гвозди, попросил по обычаю прощенья. Не знаю отчего, но мне было больно предавать его смерти. И тогда он взглянул на меня добрыми, испуганными глазами — глазами не преступника, но просто несчастного человека. «Я прощаю тебе, брат мой», — сказал он мне своим тихим голосом. И один из стоявших вблизи утверждал, будто клеймо палача исчезло со лба моего, когда он это говорил, хоть сам я этому не верю.

Я не знаю, для чего он так меня назвал! Но из-за этого одного я тогда словно распинал родного брата. Ни с кем из тех, кто прошёл через мои руки, не было мне так тяжело. Когда делаешь то, что делаю я, поневоле приходится время от времени взглядывать на жертву, и он — нет, он не походил ни на одну из прежних моих жертв.

Мне не забыть его глаза, когда он на меня посмотрел! Когда он сказал те слова!..

Я так хорошо это помню! Я, сохранивший в себе все голоса и всю пролитую кровь — всё, что вами давно забыто!

Отчего я должен страдать! Отчего я должен нести на себе всё — ради вас! Отчего я должен брать на себя ваши грехи!..

Источники:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Лагерквист,_Пер

https://libking.ru/books/prose-/prose-contemporary/359085-12-per-lagerkvist-palach.html#book


Добавить комментарий