Избранная военная проза: «Безногий ас» (2003 г.)

Декабрь 14, 2023 в Книги, просмотров: 115

Это книга австралийского писателя Пола Честера Джерома Брикхилла об английском лётчике-асе Дугласе Р.С. Бадере. Потеряв на учениях ногу, он нашёл в себе силы вернуться в авиацию в начале Второй мировой войны. Бадер стал не только блестящим пилотом, но и командиром истребительного авиакрыла, а также разработчиком тактики массированного использования истребительной авиации.

Книга будет интересна всем любителям военной истории.

Глава 4

... Когда шум стих, установилась необычайная, странная тишина. Кабина перевернулась. Всё выглядело странно перекошенным. Вероятно, он потерпел аварию. Но это была только смутная догадка, не слишком его волновавшая. Гораздо больше Бадера занимала острая боль в спине. Потом она медленно утихла, сменившись каким-то оцепенением. Бадер висел на привязных ремнях, безразлично оглядывая кабину. Ничего больше он не видел.

Постепенно его сознание начало проясняться, и он понял, что колени страшно болят, словно он разбил обе коленные чашечки. Бадер опустил взгляд и отметил, что обе ноги на месте. По крайней мере, правая. Он не мог видеть левую ногу и забыл о ней. (Её зажало прямо под разбитым креслом, и Бадер просто сидел на ней.) Правая нога была нелепо вывернута, белые кальсоны на колене были разорваны. Кровь толчками выплёскивалась из маленьких ранок и текла по ноге. Всё колено было покрыто кровью, и что-то торчало из него. Очень похожее на педаль управления. Довольно странно. Бадер воспринимал всё происходящее несколько абстрактно. А потом ему в голову пришла совершенно дикая мысль: «Чёрт побери! Я ведь не смогу играть в регби в субботу!»

Потом он решил, что это не столь важно, и стал ждать. Теперь он обратил внимание на то, что происходит вокруг. Услышал голоса, шаги, однако всё это казалось приглушённым и далёким.

Человек в белом халате появился рядом с кабиной. Прямо рядом с локтем. Бадер видел лицо, белый халат и руку со стаканом. Незнакомый голос произнёс:

«Вот вы где, сэр. Выпейте глоток бренди». (Это был официант клуба.)

Бадер автоматически ответил:

«Благодарю вас, нет. Я не пью спиртного».

Человек нагнулся, чтобы помочь ему, и увидел кровь, залившую всю кабину. Он сразу побледнел, отшатнулся назад и поспешно выпил бренди сам.

Вместо него появился высокий розовощёкий молодой человек. Он нагнулся над Бадером и принялся расстёгивать привязные ремни, что-то успокаивающе приговаривая. Тут Бадер на какое-то время потерял сознание.

Это был Джек Краттенден, студент-австралиец, обучавшийся полётам в клубе. Он обнаружил, что не может вытащить Бадера из разбитого самолёта. Джек начал разбрасывать обломки, остальные пришли ему на помощь. Кто-то принёс кусачки и отрезал перепутавшиеся растяжки. Бадер очнулся и почувствовал, что Краттенден бережно поднимает его.

Забытьё то подкатывало волнами, то снова отступало. Бадер лежал на траве. Кто-то снимал лётные сапоги. Руки Краттендена что-то делали с правым коленом. Вскоре он тоже был весь перемазан кровью. Бадер не чувствовал боли. Немного погодя хлопнули белые дверцы с красными крестами. Бадер догадался, что это была машина скорой помощи.

Затем он лежал на носилках, и люди перебинтовывали его ноги. Бадер попытался сесть, но не смог приподняться и принялся с интересом следить за остальными. Его брюки куда-то пропали, и пальцы Краттендена, казалось, лежали прямо в его правом бедре. (На самом деле он пытался зажать бедренную артерию.) Через пару минут Бадер почувствовал, что автомобиль двинулся, и решил выглянуть наружу. Он сказал Краттендену:

«Слушай, я сейчас поднимусь. Я хочу выйти отсюда».

Он уже начал приподниматься на локтях, но Краттенден успокоил:

«Не волнуйся. Это не затянется».

Бадер капризно произнёс:

«К чёрту! Я намерен выйти отсюда. Это чертовски глупо».

Он снова попытался подняться, но Краттенден силой уложил его обратно. Бадер почувствовал странное раздражение. Он заёрзал на носилках и ударил правым кулаком Краттендена в челюсть. Но удар получился слабым. Краттенден усмехнулся и сказал:

«Полегче, парень».

Ударив его, Бадер внезапно почувствовал себя крайне глупо. Но честь была спасена. Он сделал надлежащий жест. После этого он потерял всякий интерес к происходящему. Он откинулся на носилки и забылся.

Машина скорой помощи быстро проехала через Ридинг и остановилась у травматологического отделения Королевского Беркширского госпиталя. Через минуту Бадер уже лежал на столе, и дежурный врач перевязывал ему артерию и промывал размозжённые ноги. Правая нога была почти оторвана в колене. Кости левой голени разлетелись на мелкие кусочки. Раны были перепачканы маслом и грязью. Пульс пациента становился всё слабее. Врач поспешил дать ему стимулятор сердечной деятельности, наложил лубки на обе ноги, а потом по внутреннему телефону позвонил медсестре Торнхилл в палату:

«Поступил молодой человек с множественными ранениями, шоком и потерей крови после авиационной катастрофы. Постарайтесь его согреть, чтобы снять шок. Я думаю, много мы сделать не сможем». (Сестра Торнхилл знала, что после таких предупреждений пациент часто прибывал уже мёртвым.)

Вскоре они привезли Дугласа. Он был без сознания. Его обложили бутылками с горячей водой и накрыли несколькими одеялами. Тело было очень холодным.

Дежурный хирург быстро осмотрел его. Выпрямившись, он сказал, что сейчас оперировать нельзя. Может быть, попозже, если он выживет, но на это надежд не было.

Торнхилл вспомнила, что Леонард Джойс, вероятно, лучший хирург Англии, в этот день оперирует в госпитале, и она позвонила в операционную. Однако ей сообщили, что Джойс только что ушёл. Торнхилл побежала в приёмный покой и увидела, что Джойс одевается. Она сказала:

«Извините меня, мистер Джойс, но мы только что получили молодого офицера-лётчика после авиационной катастрофы. Не могли бы вы посмотреть его?»

Остальное было очевидно. Она ассистировала Джойсу во время многих операций, и он понимал медсестру с полуслова. Джойс сбросил пальто и пошёл следом за ней в палату. Осмотрев Бадера, Джойс сказал, что остаётся. Если пациент выйдет из шока, он будет его оперировать. Лётчик молодой и сильный. Им следует попытаться.

Когда Гарри Дэй позвонил в госпиталь из Кенли, ему ответили крайне уклончиво. Он понял, что Бадер умирает. Тогда Дэй отправил телеграммы Джесси в Спротборо и Сирилу Бэрджу, который находился в Олдершоте и мог появиться в госпитале буквально через час.

Около 14.00 сестра Торнхилл заметила, что дыхание пациента становится более заметным, а пульс более сильным. Постепенно состояние Бадера начало улучшаться. Джойс приписал это хорошему физическому состоянию. В 15.30 он решил сделать операцию и для начала отправил пациента в рентгеновский кабинет.

Уложенный на операционный стол, Бадер видел белый потолок и множество ламп над собой, но не сознавал, где он, хотя ощущал больничные запахи. Потом человек в белом халате хирурга наклонился над ним и сказал:

«Хэлло, старик. Я вижу, у тебя была небольшая авария. Не беспокойся. Лежи смирно, и скоро мы тебя поправим».

Бадер мутно глянул на него и пробормотал:

«Не давайте мне наркоз. Я могу потерпеть».

«Не беспокойся, всё будет хорошо», — заверил его хирург. Он буквально излучал теплоту и спокойствие.

Потом Бадер не мог вспомнить, как ему дали наркоз. Когда он отключился, принесли рентгеновские снимки, и Джойс принялся рассматривать ещё мокрые листы на свет. Сначала правая нога. Здесь решение было принято моментально. Джойс повернулся к сестре и сказал:

«Её придётся ампутировать».

Относительно левой ноги он заколебался и решил её пока не трогать. Снимки туловища и головы показали, что сломаны два ребра. Лицо Бадера было сильно поцарапано, а зуб пробил верхнюю губу.

Джойс работал быстро. Пациент был слишком слаб для длительной операции. Единственный шанс заключался в том, чтобы слегка подштопать его. Только так можно было выиграть гонку у смерти. Джойс быстро ампутировал правую ногу выше размозжённого колена, что было просто, так как нога оказалась почти оторвана. Потом он занялся левой ногой. Джойс тщательно прочистил рваные раны, надеясь, что инфекция не будет занесена. Бадер был почти мёртв, когда его отвезли в отдельную палату. Джойс начал работать, чтобы вывести его из послеоперационного шока.

Сирил Бэрдж приехал в госпиталь и стал ждать. Около 9 вечера Бадер был ещё жив, однако шок высасывал из него последние силы, пульс почти пропал, тело было холодным, он лежал без сознания. Джойс сказал Бэрджу, что не уверен, доживёт ли пациент до утра. Старшая сестра отвела Бэрджа в комнату, чтобы он мог вздремнуть, пообещав разбудить, если будет нужно. Он рухнул на постель прямо в одежде.

Около 2 часов ночи медсестра разбудила его и мягко сказала:

«Будьте любезны спуститься вниз».

Бэрдж поднялся и последовал за ней, не говоря ни слова. Рядом с палатой стояли две девушки, обе плакали. Это были Хильда и Патрисия. Бэрдж просунул голову в палату и увидел двоих врачей в белых халатах и двоих медсестёр, склонившихся над кроватью. Один из врачей увидел Бэрджа, вышел в коридор и прошептал:

«Не будете ли вы любезны подождать снаружи? Кажется, ему лучше».

Через полчаса врач вышел ещё раз и сказал, что они могут пойти отдохнуть. Он вызовет их, если что-то случится. Девушки ушли. Бэрдж отправился в свою комнату, но через час его снова вызвали. Когда он пришёл, врач сказал, что пациенту внезапно стало лучше, и Бэрдж в очередной раз отправился спать.

Утром Бадер всё ещё был жив, хотя всем казалось, что это ненадолго. Приехала его мать миссис Хоббс, однако она была так измучена, что старшая сестра увела её отдыхать и дала успокоительное. К вечеру Бадер ещё цеплялся за жизнь, но в полночь врачи снова вызвали Бэрджа, а потом отправили отдыхать. Утром пациента отделял от смерти всё тот же тонкий волосок. Он так и не пришёл в себя после операции. Джойс сказал Бэрджу, что если Бадер продержится ещё сутки, то появится надежда, если только в левой ноге не возникнет сепсис. Существовала даже возможность, что удастся сохранить её.

Через 24 часа глаза Бадера медленно открылись. Он словно родился заново, жил, не зная, что значит жить, не знал даже, как его зовут.

Солнечный свет заливал комнату. Он видел какие-то предметы, но не понимал, что это. Потом до него медленно дошло: кремовый потолок, белые простыни. У окна, спиной к нему, стоит высокая девушка в белом платье и красной накидке. Он вернулся к жизни, не испытывая никакой боли, никаких забот, никаких воспоминаний о прошлом. Спустя некоторое время Бадер пробормотал:

«Какого чёрта я здесь делаю?»

Сестра Торнхилл обернулась и подошла, улыбаясь. Бадера поручили ей как «особого пациента», и она провела у его постели почти всё это время. Он понял, что ей около 25 лет, у неё симпатичное волевое лицо, и она довольно привлекательна.

«Вы очнулись, не так ли?» — её голос был красивым и глубоким. Бадер безмятежно глядел на неё.

«Вы попали в аварию», — добавила сестра.

«Аварию?»

«Да. Вы разбились на самолёте».

«В самом деле? Это чертовски глупо».

Торнхилл рассмеялась и сказала, что ей нужно идти, так как мистер Джойс хотел осмотреть Бадера, как только он очнётся.

Он не знал, кто такой мистер Джойс, и его не волновал визит Джойса. Бадеру вообще всё было безразлично. Его больше беспокоила слишком толстая повязка, так как он помнил, что такую повязку наложили Дерику, когда тот сломал ногу и её пришлось загипсовать.

«Наверное, я тоже сломал ногу», — подумал он. Но это было не слишком серьёзно.

Дверь открылась, и вошёл Джойс. Однако Бадер не узнал его.

«Хэлло, рад видеть, что вы очнулись», — сказал Джойс.

Бадер вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Джойс весело хмыкнул, а потом решительно произнёс:

«Мне очень жаль, старина, но нам пришлось ампутировать вам правую ногу».

Бадер спокойно смотрел на врача и молчал. Он слышал слова, однако они ничего не означали.

Он вежливо произнёс:

«Всё нормально. Я надеюсь, это не будет беспокоить меня».

Торнхилл наклонилась над ним, чтобы Бадер не мог ничего видеть. Джойс сдвинул одеяло и начал разматывать повязки. Это вызвало первую реакцию Бадера: в нём вдруг проснулось любопытство, и он тоже захотел увидеть повреждённую ногу. Однако он не хотел рассматривать её, пока в комнате есть ещё кто-то.

Джойс сначала осмотрел правую культю. С ней всё обстояло нормально. Затем он снял повязку с левой ноги и увидел красную опухоль — признак сепсиса, а также серые пятна гангрены. Хирург снова забинтовал ногу и улыбнулся Бадеру:

«Скоро мы снова увидимся».

Он пошёл переговорить с миссис Хоббс и Сирилом Бэрджем.

Как только дверь закрылась, Бадер приподнял одеяло и увидел. Да, так оно и было. Короткий обрубок бедра с окровавленной повязкой на нём. Так и должно всё это выглядеть. Они не стали надевать пижаму. Бадер поспешно опустил одеяло, даже не взглянув на левую ногу.

Миссис Хоббс рухнула в кресло, когда Джойс сказал ей, что придётся ампутировать вторую ногу. Она впала в истерику и стала кричать, чтобы они оставили Дугласа в покое. Она сама станет за ним ухаживать.

Джойс нашёл Сирила Бэрджа и чётко обрисовал ему ситуацию. Юноша наверняка умрёт, если оставить левую ногу. Он может умереть от шока во время операции, когда её будут ампутировать, но это единственный шанс. Решать следует немедленно. Бэрдж кивнул.

Дверь открылась, и в палату вошёл Джойс. Он сказал:

«Мы изо всех сил старались спасти вашу левую ногу, старина. Мне очень жаль. Она должна беспокоить вас, поэтому мы вас ненадолго усыпим».

«Всё нормально, док», — пробормотал Бадер совершенно безмятежно. Всё это его ничуть не беспокоило. Другие люди занимаются своим делом, а его просто несёт потоком.

Пришёл дородный человек в жёлтом пуловере. У него были большой нос и румяное лицо. Он вёл себя очень шумно и развязно. Это был анестезиолог Парри Прайс, отставной морской офицер. Он сразу рявкнул:

«А ты прекрасно выглядишь, старик. Давай глянем, сколько ты весишь».

«Около 72 килограммов».

«Отлично. Именно столько я и думал».

Прайс вышел, и вскоре пришла Торнхилл со шприцем, в котором была какая-то розовая жидкость. Она сделала укол, и вскоре Бадер уснул.

В операционной Джойс работал как можно быстрее. Он отнял левую ногу примерно в 6 дюймах ниже колена. Когда он отбросил ступню в сторону, молодая сестра начала плакать. Джойс уже начал пришивать лоскут кожи поверх кости, когда Парри Прайс, который внимательно следил за операцией, спокойно сообщил:

«Сердце остановилось».

Джойс замер, как поражённый громом. В операционной всё стихло. В мёртвой тишине Прайс поспешно сделал укол и взял запястье Бадера. Тишина стала давящей. Но затем Прайс уловил слабое биение пульса.

Джойс быстро закончил свою работу, и Бадера отвезли обратно в палату. Каждые 10 минут ему проверяли пульс. Только через 18 часов Бадер открыл глаза. В тусклом свете ночной лампы он сумел различить сидящую рядом медсестру. Бадер с облегчением подумал, что он не один, и снова соскользнул в забытьё.

Через 6 часов он снова очнулся, на сей раз уже от боли. Его левая нога болела ещё сильнее, её глодала пульсирующая боль, которую трудно было вынести. Но тут вошла сестра Торнхилл и сказала:

«О, вы уже очнулись».

«У меня болит левая нога», — объяснил Бадер.

Она постаралась успокоить его, сказав, что вскоре ему станет легче. Однако пронзительная боль не утихала. Торнхилл дала ему немного морфия, чтобы облегчить страдания, но ничто не изменилось. Ужасная боль ползла всё дальше, становясь сильнее и сильнее, пока все его нервы не превратились в раскалённые шнуры. Ему казалось, что больше он уже не может терпеть. Однако терпеть приходилось, потому что от этой боли не было ни защиты, ни облегчения. Сознание Бадера прояснилось, хотя его не слишком заботила потеря правой ноги. Гораздо больше Бадера занимала жуткая боль в левой. На лице у него выступили крупные капли пота, а затем он весь взмок. С губ то и дело срывались жалобные стоны. Торнхилл дала ему ещё морфия, и боль немного утихла.

К вечеру его глаза запали, вокруг них появились огромные чёрные пятна. Лицо Бадера стало серым, как в каком-то фильме ужасов. Он немного сумел подремать под воздействием морфия, но потом снова очнулся от боли. На следующее утро он потерял сознание. Время от времени Бадер приходил в себя, хотя всё остальное время странствовал в каком-то сумеречном бредовом мире. На какое-то мгновение он увидел сидящую возле кровати мать, потом на её месте появился Сирил Бэрдж. Пришёл Джойс и сказал Бэрджу, что они дали Бадеру столько морфия, сколько считали возможным. Однако он почти не действует. Теперь всё зависит от состояния пациента. Его молодость и крепкое сложение должны помочь ему оправиться.

Ночью врачи снова прислали за Бэрджем в отель, где он остановился. Однако Бадер не умер, и на рассвете Бэрдж смог отправиться в свой номер немного отдохнуть.

Потом молодой человек очнулся, и боль куда-то исчезла. Он вообще не чувствовал своего тела, и по какой-то причине сознание было совершенно чистым и ясным. Он спокойно лежал, открыв глаза, и смотрел в окно на ясное голубое небо. В голове крутились странные ленивые мысли: «Это очень приятно. Мне нужно только закрыть глаза, откинуться назад, и всё будет нормально». Покой и умиротворение охватили его, и его голова словно начала тонуть в подушке. До Бадера не доходило, что он умирает. Сознание затянула какая-то странная дымка, и он начал быстро проваливаться в бездонную пропасть.

Сквозь слегка приоткрытую дверь долетел встревоженный женский голос:

«Тише! Постарайтесь не шуметь. Здесь лежит умирающий мальчик».

Эти слова пронзили его, словно удар электрического тока. Дымка куда-то улетела, и он с внезапной ясностью понял: «Это же обо мне!»

И тут же падение приостановилось, сознание снова стало ясным. Его тело не могло двигаться, однако голова начала работать. Это был вызов, который его возмутил.

Бадер открыл глаза, но теперь уже не разглядывал синеву за окном. Он начал рассматривать свою палату. Вошла сестра Торнхилл. Бадер различил белый чепчик и платье под красной накидкой. Торнхилл постояла немного возле кровати, улыбнулась ему и вышла.

Он лежал, голова стала ясной, но тут же вернулась боль в ноге. Как ни странно, Бадер почти обрадовался этому. Вернувшиеся ощущения означали, что он снова оживает, он спрыгнул с сумеречного моста в потусторонний мир. И тут же пришла мысль: «Я не должен допустить, чтобы это повторилось. Это не так хорошо, как кажется».

Какой-то смутный инстинкт подсказал Бадеру, что он едва не умер. (Даже сейчас он убеждён в этом. И с того дня он перестал бояться смерти, что в дальнейшем оказало большое влияние на его жизнь.)

Боль начала усиливаться, сжимая его раскалёнными клещами. Он уже желал смерти, так как мучения стали невыносимыми, но не мог умереть, потому что измученное сознание никак не желало погрузиться в спасительное забытьё. Торнхилл дала ему ещё морфия.

А вечером вырвался загнанный внутрь шок, и Бадер потерял сознание, провалявшись целых два дня. Его мать и Сирила Бэрджа попросили держать постоянную связь с госпиталем. Джойс весьма мрачно смотрел на перспективы. Торнхилл время от времени переворачивала его в постели, чтобы избежать пролежней. Для неё и других сестёр битва за жизнь молодого человека стала чем-то личным. Обычно они относились к пациентам более безразлично, но здесь был несколько иной случай. Он казался слишком молодым и симпатичным, чтобы умереть, и все спрашивали о его состоянии. На второе утро она с помощью другой сестры переворачивала искалеченное тело, когда он вдруг сел и поцеловал её, после чего снова потерял сознание. Торнхилл окаменела от изумления.

«Не сказать, чтобы уж совсем без сознания», — ехидно прокомментировала напарница. Торнхилл приподняла Бадеру веко, однако он действительно был без сознания.

Позднее Джойс, который услышал от сестёр об этом происшествии, пришёл с осмотром. Он спросил, подаёт ли пациент какие-то другие признаки жизни. Торнхилл, которая испытывала лёгкое замешательство, не ответила. Тогда Джойс посмотрел на неё и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

«Но, говорят, у вас тут утром что-то было?»

Во второй половине дня Бадер очнулся, но ему снова вкололи морфий, и он провёл в наркотическом полусне ещё два дня. Несколько раз по ночам наступали моменты просветления. Он сознавал, что молодая сиделка поит его, поднося чашку к губам. Каждый раз, когда Бадер открывал глаза, ему казалось, что она склоняется над ним. И он думал, что она прекрасна.

Но постепенно шок прошёл, и Бадер вышел из комы. Морфий помог утихомирить боль в ноге, а лицо перестало быть мертвенно-серым, хотя всё ещё оставалось каким-то восковым. Глаза были обведены чёрными кругами. В тот день Торнхилл перевязывала его. Когда отрывались пропитанные кровью бинты, он жалобно стонал. Сестра наклонилась над Бадером так, чтобы он не смог заметить, — что у него ампутированы обе ноги. Казалось, весь госпиталь беспокоит одна мысль — что произойдёт, когда он это обнаружит. Торнхилл опасалась, что Бадер узнает это сам, и тогда новый шок может убить его.

На следующий день он поморщился, когда Торнхилл меняла бинты, и спросил:

«Как они там?»

«Сейчас!» — подумала она. Сказать как можно осторожнее. И сестра несколько прямолинейно сообщила:

«Ладно. Они отрезали одну в тот же день. Вторую пришлось ампутировать ниже колена через пару дней, когда начался сепсис. Не беспокойтесь. Такие сильные люди, как вы, могут выдержать всё. Сейчас научились делать очень хорошие протезы».

Она нервно ждала реакции и была страшно удивлена, когда Бадер спокойно заметил:

«Я предполагал это».

Он держался совершенно спокойно, и сестра лишь гадала, как он это узнал. На самом же деле Бадер ничего не знал раньше, не узнал и сейчас. Он слышал её слова, ответил автоматически, однако смысл не дошёл до его затуманенного сознания.

Он всё ещё ощущал свои ноги. Это было странное ощущение, однако он мысленно даже шевелил отсутствующими пальцами. Эти фантомы уносили Бадера в нереальную страну грёз, где в снах случается всё, что угодно. Человек может потерять ноги, но продолжать ходить.

Немного позднее в тот же день к нему пришёл Сирил Бэрдж. Левая нога снова начала беспокоить Бадера, и он в отчаянии произнёс:

«Почему она болит так сильно? И почему они не отрезали её, как вторую ногу?»

Бэрдж не решился сказать ему правду.

Бадер всё узнал только на следующий день, и то почти случайно. Действие морфия закончилось, и от боли его мозги начали соображать чуточку лучше. В этот момент у него находился майор Уоллет, пришедший проведать раненого. Бадер сказал ему:

«Всё нормально, сэр, только моя левая нога дьявольски болит».

«Я полагаю, она и должна немного болеть», — сказал с сочувствием Уоллет.

«Но я уже начинаю хотеть, чтобы и её отрезали, как правую, чтобы она вообще не болела, — проворчал Бадер. — Она меня замучит до смерти».

«Ты действительно хочешь, чтобы её отрезали?» — удивился Уоллет.

«Я согласен на что угодно, только бы она перестала болеть».

«Но ты можешь пожалеть, что её нет, когда она перестанет болеть».

«Я не знаю, чего я буду хотеть, если она перестанет болеть. Всё, что я знаю — мне чертовски плохо. И я был бы только рад, если бы её не было».

Сидящий рядом с кроватью Уоллет подался вперёд, опёрся локтями о колени и тихо сказал, с ужасом ожидая взрыва:

«Дуглас, а ведь они её действительно отрезали».

Глава 5

Бадер услышал, что ему говорят, но, оглушённый морфием и болью, не осознал значение слов. Его беспокоила только боль и ничто другое. Он лишь тупо спросил:

«Ладно, тогда почему она так болит?»

Это потрясло Уоллета, и он перевёл разговор на нейтральную тему — последние события в эскадрилье, хотя при этом не сказал, что большинство лётчиков полагали, что лучше бы Бадер погиб на месте.

Всю горечь потери обеих ног Бадер осознал не в какой-то определённый момент или день, или даже неделю. Эта мысль укрепилась в его сознании как-то постепенно, что было самым милосердным вариантом. По сравнению с оглушающей болью всякие там размышления уходили на второй план. И только когда боль ослабевала, он принимался размышлять о настоящем, совершенно не задумываясь о будущем. Вечером того же дня к нему зашёл Джойс и сказал:

«Мне жаль, старина, но пришлось отрезать вам вторую ногу ниже колена. Я не мог спасти её. Вам ещё повезло, что вы до сих пор живы».

«Всё нормально, сэр. Я приделаю себе ноги подлиннее. Всегда мечтал быть чуточку выше», — ответил Бадер.

На следующий день, под Рождество, пациент снова чуть не умер. Джойсу пришлось перевезти его на целых 100 ярдов из госпиталя в Гринленд, частный санаторий, находящийся на территории госпиталя. Там его поместили в отдельную небольшую палату с окном на лужайку, обсаженную деревьями. Занавески, мягкие кресла, книжные полки создавали в палате домашнюю уютную атмосферу, отличающуюся от больничного деловитого холода. Однако врачам понадобилось целых 20 минут, чтобы привести Бадера в сознание. Теперь уход за ним был поручен новой девушке — Дороти Брейс. Она была маленькой хохотушкой с ласковыми, умелыми руками.

Боль теперь удавалось контролировать, и Бадер впервые поговорил с матерью, хотя она много дней просидела возле его постели, отирая пот с его серого безжизненного лица. Они ни разу не упомянули о ногах и говорили на совершенно нейтральные темы.

Пришли Патрисия и Хильда, которые хотели повидать Дугласа. Они показались Бадеру ещё более симпатичными, чем обычно. Более чувствительная Хильда сказала:

«Дуглас, не горюй о своих ногах. Поверь мне как женщине, могу тебе сказать, что для нас это не имеет никакого значения. Ты всё равно остаёшься очень привлекательным парнем в моём вкусе».

Незадолго до Нового Года Джойс снял швы. Бадер при этом совершенно ничего не почувствовал. А потом, внезапно и резко, он начал поправляться. Лицо начало розоветь, исчезли чёрные круги под глазами. Он ещё чувствовал боль в левой ноге, и ему продолжали колоть морфий. Однако теперь он уже не терял сознание, и его всё ещё не волновала потеря ног.

Для этого имелось несколько причин. Плавая в полузабытьи от морфия, Бадер постепенно свыкался с мыслью, что у него нет ног. Она медленно просачивалась в сознание, что не походило на внезапный резкий удар. К тому времени, когда Бадер вернулся к реальности, он уже почти сжился с этой мыслью.

Другой причиной было то, что по-настоящему он ещё не ощутил этой потери. Бадер лежал в мягкой постели, где ноги были, в общем, не нужны. Его окружали симпатичные девушки, которые спешили выполнить все его желания. Ему не требовалось даже пальцем шевелить. Он жил, словно персидский шах. Теперь Бадера начали посещать старые друзья. Это создавало впечатление, что Дуглас всё ещё один из них. Пилоты начали отпускать грубоватые шуточки насчёт его бороды (Бадера до сих пор ни разу не побрили). Гарри Дэй даже ляпнул: «Ты сейчас выглядишь, как один из апостолов», — чем привёл в ужас набожную Джесси. Хильда нахмурилась. Дороти Брейс смеялась в ответ на двусмысленные фразы, которые начал отпускать молодой лейтенант. Бадер уже примирился с настоящим.

Прошлое осталось в прошлом, настоящее было хорошим, а о будущем он пока не беспокоился. Вероятно, самой главной причиной этого психологического выздоровления была доброта, которая постоянно окружала Бадера. За это следовало поблагодарить старшую сестру Пенли-Купер, которая железной рукой правила в Гринленде, делая всё для блага пациентов. К тому же для медсестёр, для Хильды и Патрисии он всё ещё оставался чертовски привлекательным. И не только из-за своей молодости. Теперь Бадер был героической фигурой, окружённой трагическим ореолом. Женщинам трудно устоять перед такими чарами, хотя их чувства в этом случае обращены не на конкретного человека, а на идеальный образ.

Рядом с ним почти всегда находились две девушки и мать, поэтому Бадер не скучал. Миссис Хоббс иногда неодобрительно поглядывала на девушек, да и они поджимали губы, глядя друг на друга. Дороти Брейс больше нравилась Хильда, которая была совершенно бескорыстна, хотя сам Дуглас предпочитал более симпатичную, но более эгоистичную Патрисию.

15 января Бадер впервые поднялся — через 1 месяц и 1 день после катастрофы. Он сел на кровати, а Дороти Брейс подкатила кресло на колёсиках. Бадер перетащил себя туда и испытал глубокое удовлетворение от того, что сидит. Он подъехал к окну и сидел перед ним, пока не устал. Через пару часов он отправился обратно в постель.

Уже через неделю Бадер мог самостоятельно съезжать в сад и кататься по дорожкам, болтая с садовником.

В конце января Джойс сказал, что ему следует надеть деревянную ногу и попробовать ходить с помощью костылей. Бадер просто горел желанием поскорее начать с настоящими протезами, но Джойс заметил, что это пока рано, так как культям следует поджить по-настоящему. Настоящая причина была в другом. Он хотел отпилить ещё кусок кости, но пока не решался сказать об этом.

На следующий день в палате появился тощий маленький человечек в белом халате, который сделал гипсовый слепок с культи, чтобы изготовить гнездо для неё. Бадер подставил ногу, и человечек наложил гипс. А через 5 минут снял его, одновременно вырвав с корнями все волосы. Бадер был захвачен врасплох. Он взвыл от боли так, что это было слышно далеко за стенами санатория, а потом принялся ругаться самыми отборными словами. Маленький человечек принялся извиняться, он чуть не плакал от стыда. Оказалось, он забыл надеть колпачок на культю.

Через пару дней человечек вернулся, принеся с собой гладко обструганную деревянную ногу. Она была выкрашена в чёрный цвет и имела резиновую набойку. Кожаное гнедо, выполненное по отливке, с обеих сторон было усилено металлическими накладками. Они имели шарнир на колене и пристёгивались ремнями вокруг бедра. Бадер пристегнул ногу, и человечек объяснил, что вес тела должен приходиться на стенки кожаного гнезда, а не на култышку.

Бадер чувствовал себя несколько непривычно. Нога плотно вошла в гнездо, корсет туго охватил бедро, но это было как-то... не так, что ли. Бадер сидел на кровати и попробовал согнуть ногу. Маленький человечек и Дороти Брейс внимательно следили за ним. Потом Брейс протянула пару костылей и сказала:

«Не забудьте, что некоторое время вам нельзя сильно напрягать ногу».

Взяв Бадера под руки, они подняли его с кровати, и он опёрся на костыли. Потом Бадер перенёс вес тела на ногу, и колено тут же подломилось. Нога слишком ослабла. Его поддержали, и Бадер переставил вперёд по очереди оба костыля. Вот такой торжественной процессией они прошлись по комнате, сдерживая смешки. Всё это выглядело, как забавная шутка. Через полчаса он устал. Позднее он совершил ещё несколько пробных «забегов», но прошло 3 дня, прежде чем Бадер сумел совершить хотя бы пару шагов без посторонней помощи. Он чувствовал, что левое колено может отказать в любой момент. Но, если не считать этого, ходьба оказалась довольно простым занятием. Бадер получил новые костыли с кольцами вокруг локтей вместо упоров для ладоней, и они оказались более удобными.

Ещё через пару дней он сделал первый крупный шаг вперёд, когда самостоятельно прошёл по коридору, чтобы принять ванну. И впервые без всяких происшествий. Бадер даже сумел сам залезть в неё. Горячая вода принесла ощущение невыразимого блаженства. Он долго лежал, наслаждаясь, и лишь потом позвал Брейс, чтобы та вымыла его. Выбраться из ванны оказалось не слишком сложно. Правда, Бадера удивило, с какой лёгкостью сёстры поднимают его. Однако потом он вспомнил, что Джойс предупреждал его — он потерял около 30 фунтов веса.

Теперь Бадер обрёл относительную независимость и часами гулял в саду. Он чувствовал себя счастливым, потому что снова двигался, хотя и был ограничен в своей свободе госпитальной оградой.

Потеря ног не казалась ему слишком страшной, хотя кости сильно тёрли кожу на концах культей, и Бадер боялся, что они могут порвать её. А потом появился Джойс и сообщил:

«Скоро мы их немножко подрежем. Иначе они могут порвать кожу. У нас просто не было времени, чтобы провести операцию правильно. А когда с твоими культями всё будет нормально, мы всерьёз займёмся протезами».

«Новая операция?» — спросил Бадер.

«Да. Только сейчас всё будет нормально. Вы сильный, как молодой бычок».

Джойс старался приободрить его, но это было лишним, так как Бадер полностью доверял ему. Он безмятежно сказал:

«Всё в порядке, док. Можете развлекаться, как хотите».

Профессиональная гордость Джойса была задета, и он немного раздражённо ответил:

«Это не совсем развлечение, старина».

«Не обращайте внимания, док. Можете отрезать мне голову, если хотите».

«Вы будете готовы завтра?» — врач перешёл на официальный тон.

«В любое время, когда пожелаете».

Утром появился Парри Прайс в том же странном костюме. Он рявкнул:

«Вы прекрасно выглядите. Сколько вы теперь весите?»

«Около 65 килограммов».

Пришла Брейс со шприцем и впрыснула тот же розовый раствор. Бадер заметил:

«Ваш сладенький сиропчик не усыпит меня».

«А это мы посмотрим», — возразила сестра.

Бадер не ответил — он уже спал.

Джойс отпилил около 2 дюймов кости на правой ноге, завернул мускулы вниз и так зашил. Левую ногу он укоротил примерно на дюйм. На этот раз никто не волновался, и пациент перенёс операцию легко.

Бадер очнулся в постели, сразу отметив, что ноги затянуты тугими повязками. Через несколько часов снова пришла острая боль. Теперь болела правая культя. Это напоминало жуткую зубную боль, огромное сверло ввинчивалось ему в череп. Дороти Брейс дала Бадеру морфий, но вскоре боль прорвалась даже сквозь наркотик, и он начал тихонько стонать.

Всё повторялось заново. Морфий приносил временное облегчение, а потом боль снова принималась глодать остатки его ноги. Приходили мать и другие посетители, однако измученный страданиями Бадер не мог толком разговаривать и не хотел, чтобы они задерживались.

Боль не унималась. Пациент снова начал быстро терять вес, лицо опять посерело, его постоянно покрывали крупные капли пота, глаза ввалились. Врачи забеспокоились и увеличили дозы морфия до максимально возможных. Он начал терять сознание. У него начался бред.

День и ночь слились воедино, Бадера постоянно мучили кошмары. Брейс уже знала, когда они начинаются, так как Бадер принимался беспокойно ёрзать, затем принимался махать руками перед лицом, словно отгоняя кого-то, и кричал: «Заберите меня отсюда! Я больше не могу! Не могу!»

Это повторялось снова и снова, и не было никакого спасения от боли. Джойс предположил, что произошло ущемление нерва при наложении швов. Но в этом случае следовало ждать, пока швы заживут и давление ослабнет.

Прошла почти неделя, прежде чем боль начала отступать. А потом Джойс осмотрел культю и сказал:

«У тебя здесь гематома, старина».

Бадер был слишком слаб и измучен, чтобы беспокоиться о какой-то гематоме.

«Держись, сейчас мы её уберём», — бросил Джойс.

Прежде чем Бадер сообразил, что он намерен делать, Джойс воткнул какой-то острый инструмент прямо в рану. Бадер взревел и с такой силой дёрнул кровать, что погнул металлическую раму. Однако скопившаяся внутри кровь начала вытекать, и в то же мгновение боль стала ослабевать. Только через 10 дней рана очистилась и зажила. К этому времени швы рассосались, и физическая битва завершилась.

Теперь начиналась психологическая.

Бадер принял для себя как факт — у него нет ног. Это вызов. И все будущие планы следует строить, исходя из данного.

Он стремился подняться как можно быстрее и выйти в большой мир. Почта приносила ему множество предложений от фирм, занимающихся изготовлением протезов. Пока Бадер читал их не слишком внимательно. Однако он надеялся, что, получив протезы, сможет жить относительно нормальной жизнью. Разве что про регби придётся всё-таки забыть. Однако он сможет играть в крикет, может быть, в сквош, наверняка будет гулять и танцевать, разумеется, будет водить автомобиль и летать тоже. А почему бы и нет? Бадер не видел к этому препятствий. Глаза целы, руки тоже, координация сохранилась, а это самое главное. Он сможет остаться в Королевских ВВС. В конце концов, были же пилоты, которые, потеряв ногу на войне, продолжали летать. Торнхилл рассказала о знакомом, который без ноги играл в теннис. Одна нога. Две ноги. Нет ног! Какая ерунда. Он силён и ловок, и потому на железных ногах будет двигаться не хуже, чем раньше.

Лёжа в кровати, Бадер уже начал строить планы, как будет учиться водить машину. Его правая нога, вероятно, не позволит ему быстро переносить протез с акселератора на тормоз. Но левая нога сможет. Всё нормально — он просто переставит педали. Сцепление будет выжимать правой, а основную работу будет выполнять левая. Кресло можно чуть отодвинуть назад на полозьях, чтобы ему было легче вставать.

Но оставался вопрос о месте в авиации. Перспектива сидеть на земле, когда товарищи летают, приводила в ужас. Ему говорили об одноногих лётчиках, но никто не знал примера, чтобы в воздух поднялся человек, потерявший обе ноги. Мать сказала, чтобы он не беспокоился, так как она подписала обязательство заботиться о нём до конца жизни. У Дугласа внутри сразу поднялась волна протеста при мысли, что он будет полностью зависеть от неё. Ему начали сниться сны, в которых у него снова появились ноги. Он танцевал и летал, играл в гольф и делал всё, что заблагорассудится. Каждый раз пробуждение становилось страшным ударом.

Дороти Брейс заметила, что Бадер начал замыкаться в себе. Долгими часами он лежал на кровати, смотрел в потолок и молчал. Это беспокоило её, она гадала, что же происходит. Первый намёк она получила в тот день, когда Бадер узнал, что Джонсон, его приятель по эскадрилье, разбился и погиб.

Она сказала Дугласу:

«Вам чертовски повезло, что вы избежали этого».

Он повернулся к ней и с горечью ответил:

«Нет, это ему повезло. Он мёртв. Мне лучше покончить с собой, чем чувствовать себя таким, как сейчас».

И всё-таки временами доброе отношение смягчало горечь потери. Настроение Бадера качалось, подобно маятнику, между надеждой и отчаянием. Однажды он сказал Брейс:

«Вы знаете, они не вернут меня в авиацию. И они не дадут мне пенсию, потому что скажут, что всё произошло по моей вине».

«Откуда вам всё это известно? — резонно спросила она. — В любом случае, вы сможете найти своё место в офисе».

«В офисе! — Он скорчил презрительную гримасу. — Торчать там каждый день, сидеть за столом! Мне незачем жить, если меня выгонят из ВВС!»

Потеря возможности летать ранила его больнее, чем потеря ног. ВВС стали для Бадера своего рода символом. Вернуться туда — значило доказать, что ты нормальный человек. Потерять их — значило расписаться, что ты беспомощный калека.

Однако Брейс была единственным человеком, который видел его отчаяние. Её доброта и тепло помогали Бадеру, поддерживали его. Такая забота — это божественный дар женщине. Бадер потом говорил, что именно Дороти Брейс спасла ему жизнь. Другие сёстры, его мать, Хильда, Патрисия, Сирил Бэрдж, товарищи по эскадрилье ничего этого не видели. Он говорил им, что рад потерять обе ноги, а не одну руку.

Бадер никогда не позволял себе жалеть себя. Он справится с этим. Он должен справиться. Именно такой настрой помог ему в будущем...

(«Безногий ас», Пол Брикхилл)

Источники:

http://loveread.me/view_global.php?id=34902

https://www.livelib.ru/author/17396/top-pol-brikhill


Добавить комментарий