Избранная военная проза: «Книга Аарона» (2015 г.)

Август 26, 2023 в Книги, просмотров: 204

... НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ОТЕЦ РАЗБУДИЛ МЕНЯ словами, что началась война и что немцы начали вторжение. Я ему не поверил, и тогда он кивнул в сторону соседской квартиры и сказал: «Подойди к радиоприёмнику и сам всё услышишь».

Накануне люди провели весь день, заклеивая окна и бегая по улицам, скупая еду. Утром наш учитель сказал, что с завтрашнего дня наша школа, в которую перенесли зенитную батарею, будет находиться под контролем военных, поэтому мы должны оставить на подпись табели с ведомостями и расстаться до окончания войны. Мы хотели подняться на крышу, чтобы посмотреть на зенитку, но солдат не пустил нас на лестницу.

Когда я вернулся домой, отец и старшие братья заклеивали окна, а один из братьев показал мне, как прикрепить к фонарику синий стеклянный фильтр.

В тот вечер мы увидели летящий самолёт, из хвоста которого шёл дым, и за ним гнались ещё два самолёта. Другой самолёт пролетал так низко над городом, что один солдат взял винтовку и принялся в него стрелять, пока люди на улице не закричали, что солдат ставит под угрозу жизни окружающих, и тот перестал.

Ночью завыли сирены воздушной тревоги, но на протяжении ещё нескольких недель ничего не происходило. На следующий день Лутек рассказал, как ему понравились сирены, из-за них всем приходилось вскакивать с кроватей в любое время ночи, и дети из его дома собирались в подвале и могли поиграть. Он говорил, что воздушные налёты любили все дети у них в доме, кроме одного мальчика, мать которого сошла с ума и доставляла всем массу хлопот, выбегая на улицу и срывая экраны с окон, пока сирены продолжали выть.

Несколько дней подряд по вечерам мы ходили в соседнюю квартиру, чтобы послушать новости. Все новости были хуже некуда.

Бомбардировки города продолжались и днём, и ночью без передышки и перетекали в следующий день, а затем и ночь. Мы прятались в подвале, и вой, плач и звуки молитв перекрывали грохот взрывов, если взрывали далеко. Мама сидела, прислонившись к стене, обняв меня, и всякий раз, когда я вставал размять ноги, она спрашивала, куда это я собрался. Отец и братья сидели у стены напротив. Через три дня шум стих и кто-то спустился по ступенькам и закричал, что Варшава сдалась. Мама приказала не выходить, но мы с братьями повылезали на улицу.

В воздухе висел слой пыли и сажи. На перекрёстке зияли огромные воронки. Большое дерево на углу разлетелось на куски. Внутренний двор нашего дома был усеян битым стеклом. На улице Гесия что-то продолжало гореть.

Мама увела нас наверх в нашу квартиру. Оказалось, что здесь всего несколько выбитых окон. Она послала нас искать планки, чтобы забить окна, и я отправился к району Лутека. Друг обхватил меня рукой, ухмыльнулся и сказал: «Ну что, мы пережили войну». Я рассказал, что мы ищем, и он отвёл меня к уличной изгороди, которая разлетелась в разные стороны от взрыва. Мы вдвоём принесли домой столько планок, что отец приказал матери не трогать меня, куда бы я ни собирался в течение дня. Мы особенно нуждались в воде, потому что из кранов ничего не лилось, и Лутек показал, как наворовать воды из цистерны в его доме.

Мы собирали всё, что могло пригодиться. Иногда приходилось убегать, но это случалось нечасто. Разрушенные здания стали прекрасной площадкой для игр, и мы всегда находили в завалах что-нибудь удивительное. У одного здания сорвало весь фасад, и можно было заглянуть в каждую квартиру до самой крыши, и какая-то семья до сих пор жила на верхнем этаже. Они были похожи на магазинную витрину. Одна из ножек железной кровати висела в воздухе. На чердаке воробьи летали между отверстиями, проделанными артиллерийскими снарядами.

Когда я нёс воду домой, меня остановил лысый мужчина в грязном зелёном хирургическом фартуке, он нёс на руках маленького мальчика. Очки мужчины были засыпаны пылью, и у него была жёлтая козлиная бородка.

— Куда подевался магазин, который здесь был? — спросил он.

— Вон он, — сказал я ему и указал направление.

Он посмотрел на разбитые стены, завалившиеся одна на другую.

— Я только что нашёл его на улице, — сказал он. Мальчик казался спящим. — Он не может идти по всему этому стеклу без обуви. Придётся его нести, пока не найду что-нибудь ему на ноги.

Я узнал его по голосу и сказал:

— Вы — старый доктор с радио.

— Может, у тебя дома найдутся башмаки, которые подойдут ему по размеру? — спросил он. Но потом кто-то другой позвал его: «Пан доктор! Пан доктор!», и он повернулся и понёс мальчика в том направлении.

... КОГДА НЕМЦЫ ВСТУПИЛИ В ГОРОД, толпа притихла настолько, что можно было услышать муху, которая досаждала какой-то женщине в нескольких футах от меня. Лутек сказал, что на параде на его улице было больше шума и что некоторые люди размахивали свастикой в поддержку солдат. На следующий день на рыночной площади не поставили ни одного овощного лотка, а вместо них ещё больше немцев выгружали ящики из грузовиков. Один из них заговорил со мной по-польски:

— Принеси нам что-нибудь попить, — сказал он мне, после чего они с друзьями расставили ящики и принялись ждать.

Позже на той же неделе они организовали полевую кухню и раздавали бесплатный хлеб. Казалось, солдаты никак не могли определиться с тем, где должна стоять очередь. Они наслаждались тем, что гоняли людей с места на место. Маленькая девочка с большими ушами три часа прождала с нами в одной очереди, а когда получила свой суп, отдала его Лутеку, сказав, что не голодна. После её ухода он рассказал мне, что это его соседка и что её родителей и сестру насмерть засыпало в доме во время бомбардировки. Он сказал, что достаточно было посмотреть на здание, чтобы понять, что их не откопают до самого Рождества.

В ту ночь у нашей двери появились двое немцев, которые искали мебель. Они рыскали по нашей квартире до тех пор, пока не решили, что им здесь ничего не нравится. Потом они пошли к соседям, у которых было радио, и унесли два стула и супницу. После того как они ушли, муж соседки рассказал, что они дёргали его за нос плоскогубцами, потому что тот недостаточно любезно с ними поздоровался.

На следующий день польская полиция взяла на себя руководство полевой кухней, а солдаты ушли. А ещё через день исчезла польская полиция, а с ней и полевая кухня.

... В ТУ ЗИМУ ВСЕ НАШИ МАРОДЁРСКИЕ ЭКСПЕДИЦИИ проходили под проливным дождём. Улицы напоминали болото из-за огромных грязных луж, разлившихся между камнями брусчатки. Приходилось быть осторожными, потому что всё было невероятно скользким. Не помогло и то, что в январе евреям запретили выходить на улицу после девяти вечера и до пяти утра. Иногда отцу Лутека приходилось бросать свою тележку посреди дороги и возвращаться за ней на следующее утро. В большинстве случаев она была такой тяжёлой, что никто её всё равно не смог бы украсть. Он рассказал нам о том, что один из носильщиков заверял его, будто из-за его крайнего уродства немцы постоянно отрывали его от работы и заставляли с ними фотографироваться. Всем евреям было предписано носить на руках жёлтые повязки. Лутек заметил, что лишний слой ткани поможет согреться.

Постоянно появлялись новые правила. Мама расстроилась из-за одного правила, которое предписывало евреям при посадке в трамвай предъявлять справку о выведении вшей. Затем она расстроилась от того, что мы больше не имели права садиться на некоторые маршруты. Потом она расстроилась из-за того, что мы должны задекларировать наше имущество, и мама сказала, что это — первый шаг к тому, чтобы лишить нас всего, что у нас есть. Отец напомнил, что немцы уже побывали в нашей квартире и не нашли ничего стоящего изъятия. Мы с Лутеком ездили на любых трамваях, на которых только пожелаем, потому что он научил меня носить рубашку с закатанным рукавом поверх другой рубашки с длинным и мы могли спускать рукав, чтобы прикрыть наши повязки. Ещё он научил меня спрыгивать, если водитель трамвая особым образом притормаживал, что означало, что немцы ждут на следующей остановке. Однажды мы спрыгнули прямо на какого-то полицейского немца. Он схватил нас за воротники, но всего лишь приказал помочь доктору вычистить всё серебро из его серванта в ожидающие машины. Доктор всё просил нас быть осторожными. После последней ходки он спросил у немца, можно ли ему оставить солонку его бабушки в виде маленькой лодочки, которую он нам показал, поскольку эта солонка была для него крайне дорога как память, но немец ответил, что нельзя.

— И кто бросает столько вещей? — спросила за ужином мама, говоря о добыче, которую я притащил домой, а отец сказал в ответ, что она ничего в этом не смыслит и что ей следует помалкивать и благодарить Господа.

— Я благодарю Господа, что он живой и здоровый, и хочу, чтобы он таким оставался, — сказала она ему.

— Думаешь, он похож на человека, который станет заниматься опасными делами? — спросил он.

Лутек согласился, что это качество было во мне лучше всего: я совершенно не походил на любителя опасности. Мы специализировались на кладовках и окнах ванных комнат, посмотрев на которые с трудом верилось, что в них может влезть кошка. Я подталкивал его и потом ждал в конце проулка, когда он свистнет. Если всё было чисто, я свистел ему в ответ и он сбрасывал мне всё, что там находил, и я убегал, чтобы встретиться с ним после.

Когда дело касалось инструментов, у него был талант находить вещи, предназначение которых казалось сначала совершенно непонятным. С прицепа грузовика он стащил короткую толстую проволоку, и, как оказалось, она прекрасно подошла для оконных рам и створчатых оконных переплётов, потому что, пройдя насквозь, она была достаточно твёрдой, чтобы стучать по крючку до тех пор, пока он не выскочит из ушка.

Он нашёл человека, который мог сбыть почти всё, что мы находили, почти за ту цену, которую мы просили, поэтому время от времени я приносил маме уголь, а в некоторые дни приходил с мукой, а иногда — ещё с чем-нибудь. Однажды ночью я принёс домой миндаль, но он не произвёл должного впечатления, потому что каким-то женщинам в меховых манто приказали вымыть тротуар их собственным нижним бельём, а потом снова надеть это ещё мокрое белье, и маму со всеми остальными заставили на это смотреть, и она ещё не отошла от увиденного.

Я сказал об этому Лутеку, и он рассказал мне о том, как однажды увидел сидящего на бочке еврея в окружении немецких солдат, которые резали ему волосы, а вокруг собралась толпа и потешалась. Он сказал, что они только и делали, что резали ему волосы, и он не знал, насколько это расстраивало старого еврея, но там и тогда он себе пообещал, что сделает всё от него зависящее, чтобы никогда не оказаться на той бочке. Поэтому что бы с ним ни случилось, он всегда мог себе сказать: ну что ж, по крайней мере ты не сидишь на той бочке.

Мы отпраздновали этот важный разговор, умыкнув из магазина два набора дорогих перьевых ручек, которые запихнули под рубашки, пока ждали трамвай. Трамвай стоял всего в двух кварталах от нас, но не двигался с места уже десять минут, и пассажиры стояли вокруг него.

Мы поспорили о том, не стоит ли просто пойти домой пешком. Мои башмаки уже давно стали маленькими, и у меня полопались волдыри на ногах, поэтому я был за то, чтобы подождать...

... ВСЕ В МОЕЙ СЕМЬЕ ОБРАДОВАЛИСЬ НОВОСТИ о том, что немцы начали воевать во Франции, и потом расстроились, когда узнали, что они взяли Париж. Один из моих братьев сказал: всё из-за того, что у немцев есть самолёт, который превращается в танк, когда садится на поле сражения. Другой брат сказал, это потому, что у них есть такая штука, которая называется бомбой высокого давления, которая окружает парашютистов защитным полем, способным отразить любую пулю. Мама сказала, что один верит в одно, другой — в другое, но чему суждено случиться, обязательно произойдёт. Отец сказал, что так или иначе, если верить шутке, которая ходит по заводу его двоюродного брата, Америка выслала нам тысячи молотков, чтобы вышибить из наших голов мечты об освобождении. Стену достроили, она взмыла на три метра в высоту, и ещё на метр возвышалась полоса колючей проволоки. Я продолжал помогать матери по дому, и каждое утро она выходила посмотреть на стену. Я спросил, уж не надеется ли она, что в один прекрасный день стену снесут. Через улицу Хлодну рядом с церковью Святого Кароля построили деревянный мост, чтобы объединить два гетто, которые разделяла улица и трамвайная ветка. Дальше внизу Желязна была закрыта воротами, а движение останавливали, чтобы мог проехать трамвай.

... Теперь тиф бушевал в доме напротив. Посылки оставляли на тротуаре перед главным входом, потому что посыльные отказывались заходить.

Мама и папа всё больше и больше ругались из-за того, чем я занимался. Он говорил, что иметь махера в семье в такое время не так уж плохо, а она отвечала, что большой махер дёргает маленького за верёвочки. Он замечал, что она не жаловалась, когда перед ней стояла тарелка горячего супа, а она парировала, что когда-нибудь я либо доиграюсь до того, что меня убьют, либо принесу домой тиф.

Каждое утро она обыскивала мою одежду на предмет вшей и мыла мне голову в раковине керосином. Она натирала мне шею и за ушами тряпкой, смоченной в керосине, и так вычёсывала мне голову, будто мои волосы были главным виновником всех несчастий. Она напоминала мне, что думала, что мы партнёры. Я говорил ей, что ничего не изменилось. Так где же тогда её партнёр, интересовалась она. Я отвечал, что партнёр пошёл по собственным делам.

Она споласкивала мне волосы, заворачивала в полотенце, и тогда я получал свой портфель. Я чувствовал себя виноватым и говорил ей, что мы можем поработать вместе завтра целый день, но она отвечала, что уже привыкла ни на что не полагаться. Она спрашивала, скучаю ли я по младшему брату. Твердила, что, не будь она эгоисткой, тоже не выжила бы. Я повторял, что завтра мы сможем работать вместе весь день, она отвечала: ну да, а ещё через день можно будет посетить землю обетованную, где все вкушают инжир с мёдом, рыбу и суп с лапшой.

НА ВОРОТАХ ГЕТТО РАЗВЕСИЛИ ОБЪЯВЛЕНИЯ о том, что на территории могла начаться эпидемия. Мама и папа перестали ходить в кварталы за стеной и просили меня последовать их примеру. Я говорил, что так и поступлю, и продолжал делать то, что хотел. Мама говорила, что в доме через улицу умерло уже семь человек, включая госпожу Ледерман и близнецов Глобус, и задавалась вопросом, неужели нас будут держать за стенами со всеми этими больными людьми до тех пор, пока все не умрут. Брат рассказывал, что, когда наступит мир, всех евреев сошлют на Мадагаскар, и мама вопрошала в ответ, что мы все будем делать на этом Мадагаскаре. «Давайте сначала туда попадём, а там будет видно», — повторял ей отец.

Неделей позже женщина, которая продавала мыло, рассказала маме, что всех евреев выселят из Уяздовской аллеи и всех окрестностей Вислы. Папа спросил, почему мы должны ей верить, и мама напомнила, что эта женщина была невесткой Чернякова. Два дня спустя папа в голос зачитал нам ту же информацию из газеты, как будто мы ему раньше возражали. Еврейское население должно немедленно покинуть немецкий квартал; те, кто жил в польском районе, пока что могли оставаться; а все евреи, которые прибывали в город, направлялись прямо за стену — в еврейский квартал.

Куда они собираются всех уместить, задавался вопросом брат.

— Думаю, они считают это нашей проблемой, — отвечал ему отец.

На следующий день Лутек принёс новость о том, что его отцу вместе с другими носильщиками сообщили, что скоро в нашем районе запретят селиться арийцам и что семьи христиан уже торговались об обмене квартир с евреями из других частей города. «И что из этого?» — спросил я, и Лутек ответил: «Ты — идиот» — и пояснил, что у нас выдастся занятой денёк, когда все эти тележки и прицепы начнут разъезжать из конца в конец, и оказался прав.

В газетах появлялись прокламации, и папа зачитывал их семейству, неизменно сообщая: «А под заголовком „Дела идут всё хуже...“». В каждой прокламации перечислялись новые улицы, которые следовало очистить от евреев. На страницах попадались объявления о том, что арийские семьи, которые жили в гетто, обменивали у евреев квартиры за его пределами. Наконец, в октябре всем евреям дали две недели на то, чтобы перебраться в гетто, и было объявлено, что район сокращали ещё на шесть улиц, а значит, люди, которые уже обменялись и въехали в дома на тех улицах, теперь должны снова обменивать квартиру. Такое предписание объяснялось необходимостью защитить здоровье и благополучие солдат, а также остального населения.

В результате образовался худший уличный базар всех времён и народов в сочетании с эвакуацией. Каждая дорога, куда ни посмотри, была наводнена морем из людских голов, и мы не слышали ничего, кроме бесконечного кошмарного шума и криков. Мы с Лутеком почти всё время проводили у ворот на улице Лешно. Евреи затаскивали внутрь переполненные тележки и прицепы, пока поляки пытались вывезти такие же тележки наружу, и споры о том, кто кого должен пропустить вперёд, порождали часы ожидания, прежде чем хоть кому-то удавалось сдвинуться с места. В стычках на брусчатку валились столы, стулья, и кухонные плиты, и сковородки, и половина семейного скарба разворовывалась прежде, чем семья успевала собрать другую. Мы с Лутеком протискивались к повозкам сквозь толпу и уносили всё, что могли. Иногда дети или старики, которые сидели в тележке, видели, что мы делаем, и кричали тем, кто был впереди, но в давке отцам или старшим отпрыскам не удавалось вовремя до нас добраться. Мне достались каминные часы, а Лутеку удалось вытащить целый персидский ковёр. Немецкая и польская полиция пропускала польские повозки, но спокойно хватала всё, что пожелает, с повозок евреев. Когда один из бедолаг пожаловался, его тележку перевернули.

На узких улочках владельцы тележек, которые ещё не нашли квартиру, бродили от дома к дому, крича в окна, не осталось ли у кого-нибудь свободной комнаты. Любой, у кого имелась тележка, мог потребовать любую плату, и все вокруг стали носильщиками, поэтому отец Лутека вместе с остальными зарабатывал, заняв тротуар у собственного дома. Люди, которые въезжали, доставали пуховые перины и корзины с бельём, но носильщики намеренно перебрасывали их через забор, и семьям приходилось платить, чтобы получить своё добро обратно. На каждой улице бродили, рыдая и шатаясь из стороны в сторону, потерянные дети. Всё, что мы с Лутеком вынесли, было спрятано в подвале дома его отца, там же находилось всё, что набрал сам отец.

Нас разделили за день до окончательного срока переезда, меня сшибли на тротуар, когда я пытался подобраться к одной тележке. Я заполз в холл первого попавшегося дома, чтобы отдышаться. Какой-то мальчишка попытался выдернуть у меня портфель, пока я полз, и я стукнул его и оттолкнул. Пытаясь подняться на ноги, я потерял равновесие и чуть не коснулся офицера СС. Офицер и трое его людей наблюдали за польским полицейским, который выронил документы из кожаной сумки. Поляк стоял на проезжей части, крича в толпу, чтобы его обходили, но всякий раз, когда он наклонялся, сумка съезжала у него с плеча и из неё вываливалось всё больше документов. Офицер СС и его люди смеялись над этим зрелищем. Даже мне было видно, что эсэсовца боятся. Линия волос у него под фуражкой заканчивалась высоко на шее сзади, и эта щетина производила впечатление некоей опасности человека, который носит такую причёску.

Колени до сих пор болели в месте ушиба, и я прикрывал их руками. Офицер повторил мой жест, и его люди заметили это и улыбнулись. Он прищурился, глядя на меня, как будто бы сказал что-то смешное, затем выпрямился и дал знак своим подчинённым исчезнуть, один из них оглянулся и подмигнул, прежде чем их поглотила толпа.

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПЕРЕЕЗДА МЫ С ЛУТЕКОМ ПРИМЕТИЛИ фургон, набитый всякими причиндалами для фокусов, — там была позолоченная клетка, набор ножей c гравировкой в виде солнечных лучей в открытом футляре, — мы следовали за фургоном, но были вынуждены сдаться, потому что давка стала совершенно невыносимой. Лутек взбеленился и залез на фонарный столб, чтобы поискать другие возможности, пока я внизу жался к столбу. Мы услышали фанфары гудков и сковородок, ворота во двор, расположенный на противоположной от нас стороне, отворились, двоим привратникам каким-то образом удалось заставить толпу на тротуаре расступиться, и на улицу рядком вышел строй детишек с гудками и жестяными сковородками с деревянными ложками. Мальчик в центре держал еврейскую звезду, которая была закреплена на подвеске у его талии, и флагшток с флагом ярко-зелёного цвета. Из темноты появилось ещё несколько шеренг, дети всех возрастов прижимали к груди игрушки и книги и пели.

— Это что ещё такое? — спросил Лутек.

Мы не могли разобрать, что поют дети, но они продолжали прибывать, уже по крайней мере двадцать шеренг, за которыми следовали тележки, плотно набитые плетёными перевязанными шнурком корзинами, чугунными горшками, и запачканными в муке хлебными досками, и чемоданами, обмотанными верёвками, и связками книг, и поварёшек с шумовками, а в конце ехала тележка, гружённая углем, и ещё одна с картошкой. Другие дети и взрослые дрались за угли и картофелины, которые сыпались на камни мостовой, когда тележки сворачивали на улицу. По краям они были заставлены цветочными горшками с геранью, а снизу к ним были подвешены гирлянды из шумовок. Люди, которые управляли повозками, надели птичьи маски ручной работы с плюмажем и перьями. Мы протолкались ближе и услышали, как кто-то сказал, что это выселяют сиротский дом Корчака. А затем показался он сам, мелькнув своей лысеющей головой и желтоватой козлиной бородкой, — он вышел последним, и ворота резко захлопнулись за его спиной. Он тянул под руку тучную женщину примерно одного с ним роста и одновременно пытался поравняться с последней тележкой. Женщина, казалось, была сильно напугана толпой.

Процессию несло в нашу сторону, и какое-то время толпа тащила нас вслед за ними. Я задавался вопросом, узнает ли он меня, но он не узнал. Им с тучной женщиной приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Она спросила, как долго он рассчитывает продержаться без сна, на что он в ответ прокричал, что когда был молодым, мать заходила к нему в комнату посреди дня и за ноги вытаскивала его из кровати. «Она спрашивала, неужели я таким вот образом собираюсь стать доктором», — прокричал он: «Гуляешь, мол, всю ночь напролёт». И я ответил ей: «Что, доктором? Я-то думал, что учусь на алкоголика».

Мы проследовали за ними к воротам малого гетто на улице Хлодной, где немецкая и польская полиция проверяла удостоверения личности. Пропустили все тележки сиротского дома, кроме одной. Тележка с картошкой осталась возле домика охранников. Извозчик, уперев руки в бока, наблюдал за тем, как двое польских полицейских распрягают его лошадь. Он стянул маску, и та висела у него под подбородком. Перо трепетало за ухом.

— Что происходит? — спросил Корчак польского полицейского, который стоял напротив нас. — Почему не пропустили мою повозку?

— Это не ваша повозка, — сообщил ему один из немецких полицейских.

— Нет, это моя повозка.

Они начали спорить об этом на немецком. Тучная женщина пришла в ужас и пыталась протолкнуть Корчака в ворота, но он оттолкнул её руки. Он что-то крикнул немцу в лицо, после чего повторил то же самое польскому полицейскому. Что-то такое, мол, если немец не вернёт картошку, он подаст жалобу о краже его начальству. Скучающее выражение исчезло с лица немца, и он произнес по-польски:

— Так ты меня пытаешься запугать, жид?

И тут Лутек так сильно дёрнул меня сзади за рубашку, что она порвалась.

— А вы тоже с ним? — спросил польский полицейский, делая шаг в нашу сторону. Он указал на Корчака дубинкой. — Он пьян?

— Я понятия не имею, что с ним, — сказал я полицейскому, и Лутек снова дёрнул меня, а женщина, которая держала курицу в плетёной клетке, протиснулась вперёд и почти снесла полицейского с ног. Он ударил её дубинкой сначала раз, потом ещё два, и Лутек закричал мне в ухо: «Что это, по-твоему, такое? Представление?» — и так резко меня рванул, что я упал на колени, после чего он поднял меня на ноги и утащил вниз по улице...

Из исторического романа «Книга Аарона», Джим Шепард

Источник:

https://read-book-online.com/sovremennaya-russkaya-i-zarubezhnaya-proza/361185-kniga-aarona.html?page=1


Добавить комментарий