Роман «Цитадель» британского писателя Арчибальда Джозефа Кронина был впервые опубликован в 1937-м году. Главный герой — талантливый врач Эндрю Мэнсон, прошедший сложный путь от честного идеалиста до богатого конформиста и, в конце концов, вернувшийся к истинным врачебным принципам.

... Мэнсон начинает свою практику в маленьком шахтёрском городке Южного Уэльса, где борется с антисанитарией, параллельно проводя научные исследования угольной пыли и вызываемых ею лёгочных заболеваний. Позже он переезжает в другое шахтёрское поселение, где успешно противостоит распространению эпидемии и защищает докторскую диссертацию. Перебравшись в Лондон, Мэнсон попадает в среду беспринципных столичных врачей, главная цель которых — высокие социальные связи и дорогостоящая практика, а вовсе не реальная помощь больным людям. Мэнсон добивается известности в Лондоне, теряя при этом свои моральные ориентиры и отдаляясь от жены Кристин, которая в недавнем прошлом работала учительницей в шахтёрском посёлке и наблюдала профессиональное становление мужа. Пережив глубокий душевный кризис, Мэнсон сознательно разрывает партнёрство с лондонскими дельцами от медицины и решает открыть частную независимую клинику в провинции, чтобы служить людям по совести.

В основу сюжета лёг медицинский опыт самого Арчибальда Кронина, полученный им за годы работы в больнице Тредегар Коттедж в бедном шахтёрском посёлке в Южном Уэльсе.

«Цитадель» обрела огромную популярность и в Великобритании, и за её пределами (особенно в США). Считается, что благодаря этому выдающемуся произведению десятилетием позже была создана британская Национальная служба здравоохранения.

«ЦИТАДЕЛЬ»

IX

В июле в Кардиффе начался ежегодный съезд Британского союза медиков. Союз, в члены которого (как неизменно в своём напутственном слове внушал студентам-выпускникам профессор Лэмплаф) следовало вступать каждому порядочному врачу, славился своими ежегодными съездами. Великолепно организованные, эти съезды обеспечивали участникам и их семьям всякие спортивные, светские и научные развлечения, скидку в почти первоклассных гостиницах, бесплатные прогулки в шарабанах к любым развалинам монастыря в окрестностях, брошюры «Помни об искусстве», каталоги крупных фирм, изготовляющих хирургические инструменты и лекарства, льготы при пользовании лечебными водами на ближайшем курорте. На предыдущем съезде после целой недели торжеств каждому врачу и его жене было послано по коробке печенья.

Эндрью не состоял членом союза, так как вступительный взнос в пять гиней пока ещё был ему не по средствам, и он с лёгкой завистью следил за всем издали. Он чувствовал себя в Блэнелли как-то в стороне от мира, оторванным от всего. И это ощущение обособленности ещё усиливали появлявшиеся в местных газетах снимки групп врачей, принимающих приветствия на разукрашенном флагами перроне или отъезжающих на Пенартское поле, чтобы присутствовать при состязании в гольф, или стоящих на палубе парохода во время прогулки по морю.

Но в середине недели прибыло письмо с адресом отеля в Кардиффе, доставившее Эндрью уже более приятные ощущения. Письмо было от его приятеля Фредди Хемсона. Фредди, как и следовало ожидать, был участником съезда и звал Мэнсона приехать в Кардифф повидаться с ним. Он предлагал в субботу обедать вместе.

Эндрью показал письмо Кристин. У него теперь появилась инстинктивная потребность всем с нею делиться. С того вечера, почти два месяца тому назад, когда он ужинал у неё, он влюблялся в неё всё больше и больше. Теперь они часто виделись, и, ободрённый явным удовольствием, которое эти встречи доставляли Кристин, Эндрью был счастлив, как никогда в жизни. Быть может, именно под влиянием Кристин он стал более уравновешенным. Эта маленькая женщина была практична, удивительно прямолинейна и совершенно лишена кокетства. Часто Эндрью приходил к ней раздражённый, нервный, а уходил утешенный и успокоенный. Она имела привычку выслушивать молча всё, что ему хотелось рассказать, а потом подавать какую-нибудь реплику, всегда меткую или забавную. Она обладала живым юмором. И никогда не льстила Эндрью.

Иногда, несмотря на спокойный характер Кристин, они горячо спорили, потому что у неё обо всём были свои собственные мнения. Она как-то с улыбкой сказала Эндрью, что любовь к спорам унаследовала от бабушки-шотландки. Быть может, от неё же она унаследовала и свой независимый характер. Эндрью угадывал в ней большое мужество, и это его трогало, вызывало горячее желание защитить её от жизни. Она была совершенно одинока на свете, если не считать больной тётки в Бридлингтоне.

По субботам или воскресеньям, если погода была хорошая, они предпринимали далёкие прогулки по дороге в Пэнди. Раз ходили в кино — смотреть Чаплина в «Золотой лихорадке» и раз в Тониглен, по предложению Кристин, на симфонический концерт. Но больше всего Эндрью любил вечера, когда в гостях у Кристин бывала одна лишь миссис Уоткинс, и он наслаждался её обществом в домашней обстановке. Тогда и происходили большей частью их споры и беседы, а миссис Уоткинс, играя роль буферного государства, сидела и вязала с кротким, но чопорным видом.

Теперь, собираясь ехать в Кардифф, Эндрью захотел, чтобы Кристин поехала с ним. Занятия в школе в конце недели прекратились, и Кристин уезжала на летние каникулы в Бридлинггон к тётке. Эндрью решил, что до расставания им надо как-нибудь повеселее провести время.

Когда Кристин прочла письма Хемсона, Эндрью сказал стремительно:

— Поедемте со мной! Это только полтора часа езды по железной дороге. Я добьюсь, чтобы Блодуэн меня освободила на субботний вечер. Может быть, нам удастся побывать на съезде. И во всяком случае мне хочется вас познакомить с Хемсоном.

Кристин кивнула головой.

— Поеду с удовольствием.

Окрылённый её согласием, он не допускал и мысли, что миссис Пейдж его не отпустит. Ещё до того, как он поговорил с нею, он повесил в окне амбулатории большое объявление:

«В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ ПРИЁМА НЕ БУДЕТ!»

И весело пошёл домой.

— Миссис Пейдж, согласно Положению о состоящих на службе помощниках врачей, я имею право на свободные полдня в год. Я бы хотел использовать это право в субботу. Я еду в Кардифф.

— Но послушайте, доктор... — взъерепенилась Блодуэн, называя его мысленно наглецом и эгоистом. Однако, подозрительно вглядевшись в него, ворчливо дала согласие:

— Ну, что же, ладно, можете ехать...

Ей пришла в голову неожиданная мысль, и глаза у неё засветились, она облизала губы.

— Раз вы будете в Кардиффе, привезите мне пирожных от Перри. Я ничего так не люблю, как пирожные от Перри...

В субботу, в половине пятого, Кристин и Эндрью поехали поездом в Кардифф. Эндрью был весел, шумлив, окликал по имени носильщика, кассира. Улыбаясь, глядел на Кристин, сидевшую напротив. На ней был тёмно-синий костюм, в котором она выглядела наряднее обычного, красивые чёрные туфли. По всему видно было, что она радуется поездке; глаза её так и сияли.

Глядя на неё, Эндрью чувствовал, как его охватывает прилив нежности и новое для него страстное желание. Он подумал, что эта дружба между ними очень приятна, но одной дружбы ему мало. Ему хотелось её обнять, ощутить её близко-близко, так, чтобы её тёплое дыхание касалось его лица.

Он сказал невольно:

— Я пропаду тут без вас, когда вы уедете на лето.

Кристин слегка покраснела. Она смотрела в окно.

Он спросил торопливо:

— Мне не следовало этого говорить?

— Быть может. Но я рада, что вы это сказали, — ответила она, не оборачиваясь.

Ему ужасно хотелось сказать ей ещё, что он любит её, и, несмотря на его до смешного необеспеченное положение, спросить, согласна ли она выйти за него замуж. Ему вдруг стало ясно, что это единственный и неизбежный выход для них обоих. Но что-то удерживало его, — он инстинктивно понимал, что минута для этого не подходящая. Решил поговорить с Кристин на обратном пути.

А пока продолжал, не переводя дыхания:

— Мы сегодня чудесно проведём вечер. Хемсон — отличный малый. Остроумный, весёлый. Помню, раз в Данди устроили благотворительный дневной концерт в пользу больниц. Выступали всякие «звёзды», настоящие артисты — это было в Лицее. И что же вы думаете, Хемсон отправился туда, выступил на сцене — пел и плясал — и, клянусь святым Георгием, покорил весь зал!

— Он, очевидно, больше подходит для роли любимца театральной публики, чем для роли врача, — заметила с улыбкой Кристин.

— Ну, Крис, не будьте так строги. Фредди вам понравится.

Поезд прибыл в Кардифф в четверть седьмого, и они направились прямо в «Палас-отель». Хемсон обещал ждать их здесь в половине седьмого, но, когда они вошли в вестибюль, его ещё не было.

Они стояли рядом, наблюдая. В комнате теснились врачи и их жёны, болтая, смеясь, создавая атмосферу удивительной сердечности. Любезные приглашения летели от одного к другому:

— Доктор! Вы и миссис Смит непременно должны сегодня вечером сесть рядом с нами.

— Доктор, как насчёт билетов в театр?

Люди суетливо входили и выходили, джентльмены с красными значками в петлицах важно скользили взад и вперёд по паркету со списками в руках.

В нише напротив какой-то служащий отеля монотонно гудел:

— В секцию отологии и ларингологии проход здесь, пожалуйте.

Над входом в коридор, ведущий в пристройку, красовалась надпись: «Медицинская выставка». В вестибюле имелись и пальмы, и струнный оркестр.

— Здесь довольно весело, правда? — заметил Эндрью, чувствуя, что они с Кристин как-то исключены из общего веселья. — А Фредди, как всегда, опаздывает, чёрт бы его побрал! Давайте посмотрим пока выставку.

Они с интересом обошли выставку. Эндрью скоро оказался нагруженным изящными брошюрками и листовками. Он, смеясь, показал одну Кристин: «Доктор! Не пуст ли ваш кабинет? Мы можем вас научить, чем его заполнить». Было здесь и девятнадцать рекламных каталогов, всё разных, предлагавших новейшие болеутоляющие средства.

— Можно подумать, что последнее слово медицины — наркотики, — промолвил, хмурясь, Эндрью.

У последнего киоска, когда они уже выходили, какой-то молодой человек учтиво остановил их и показал блестящий, похожий на часы предмет.

— Доктор! Я полагаю, вас заинтересует наш новый индексометр. Он имеет самое разнообразное применение, абсолютно точен, очень эффектен у кровати и стоит всего только две гинеи. Разрешите, доктор, я вам его покажу. Видите, спереди имеется указатель инкубационных периодов. Один поворот диска — и вы определяете инфекционный период. Внутри, — он щёлкнул задней крышкой, открывая её, — внутри превосходный измеритель гемоглобина, а сзади в виде таблицы...

— У моего деда была такая же точно штука, — решительно прервал его Эндрью, — но он её кому-то отдал.

Когда они шли обратно коридором, Кристин хохотала.

— Бедняга! — сказала она. — До сих пор никто не смел насмехаться над его прекрасным прибором.

В ту минуту, когда они входили обратно в вестибюль, появился и Фредди Хемсон. Выскочив из такси, он вошёл в отель, а за ним мальчик нёс его палки для гольфа. Хемсон сразу увидел Эндрью и Кристин и направился к ним с широкой, подкупающей улыбкой.

— Алло! Алло! Вот вы где! Извините, что опоздал. Я должен был доиграть партию с Листером. Никогда в жизни не видывал, чтобы кому-нибудь так везло, как этому парню. Ну, Эндрью, рад опять с тобой увидеться. Всё тот же прежний Мэнсон. Ха-ха! Но почему ты не купишь себе новой шляпы, мой милый? — Он приятельски, с развязной и шумной приветливостью похлопал Эндрью по спине, и его смеющиеся глаза охватили одним взглядом и Эндрью и Кристин. — Познакомь же меня, разиня! О чём ты только думаешь!..

Они уселись за один из круглых столиков. Хемсон решил, что всем надо до обеда выпить чего-нибудь. Щёлкнув пальцами, он подозвал лакея, который со всех ног бросился на его зов. Затем, попивая херес, стал рассказывать им подробности своего состязания в гольф...

Розовощёкий, со светлыми, напомаженными брильянтином волосами, в костюме прекрасного покроя, из рукавов которого высовывались манжеты с запонками из чёрного опала, Фредди представлял собой симпатичного молодого человека, не красивого, — черты лица у него были очень уж заурядные, — но добродушного и остроумного. Пожалуй, он был немножко самонадеян, но когда он хотел понравиться, ему это удавалось. Он легко сходился с людьми. Но, несмотря на всё это, в университете доктор Мюэр, патолог и циник, однажды сказал ему угрюмо перед всей аудиторией: «Вы ничего не знаете, мистер Хемсон. Ваша голова подобна воздушному шару и наполнена только газом самообожания. Но такой, как вы, никогда не пропадёт. Если вам удастся, надув преподавателей, пройти через те детские игры, которые у нас здесь называются экзаменами, то я вам предсказываю большое и блестящее будущее».

Обедать они пошли в ресторан, так как для обеда в отеле все трое не были одеты подобающим образом. Фредди, правда, сообщил, что ему сегодня вечером придётся переодеваться во фрак: предстоит танцевальный вечер, ужасно скучный, но он должен туда показаться.

Небрежно заказав обед по карточке, где все названия невероятно отдавали медициной: «суп Пастер», «камбала Мадам Кюри», «говяжье филе а ля Съезд врачей», Фредди принялся с драматическим жаром вспоминать былые дни.

— Никогда бы я не подумал, — закончил он, качая головой, — что старина Мэнсон похоронит себя в долинах Южного Уэльса.

— А вы полагаете, что он окончательно себя там похоронил? — спросила Кристин с несколько натянутой усмешкой.

Наступило молчание. Фредди оглядел зал, битком набитый посетителями, улыбнулся Эндрью:

— А какого ты мнения о съезде?

— Мне кажется, — сказал нерешительно Эндрью, — он полезен тем, что даёт возможность идти в ногу с прогрессом.

— В ногу с прогрессом! Да я за всю неделю не был ни на одном заседании их дурацких секций. Нет, нет, дружище, важно не это, а то, что на съезде встречаешься с людьми, заводишь знакомства. Ты представить себе не можешь, каких влиятельных людей я успел расположить к себе за эту неделю. Вот для того-то я и приехал на съезд. Вернувшись в Лондон, я им позвоню по телефону, стану бывать у них, играть с ними в гольф. А там — помяни моё слово — с их помощью налажу свои дела.

— Я не совсем тебя понимаю, Фредди, — сказал Мэнсон.

— Боже мой, это так же просто, как расколоть полено. Я пока остаюсь на службе, но уже присмотрел себе славный кабинетик в Вест-Энде, на дверях которого шикарно будет выглядеть изящная медная дощечка с надписью: «Фредди Хемсон, бакалавр медицины». Когда эта дощечка появится на дверях, мои новые знакомые будут направлять ко мне пациентов. Ты же знаешь, как это делается между врачами: взаимные услуги. По пословице: «Почеши мне спину, а я тебе почешу», — Фредди с наслаждением отхлебнул глоток белого вина и продолжал: — Кроме того, полезно потолкаться и среди мелкой провинциальной братии. Иногда они тоже могут прислать мне в Лондон подходящую дичь. Да вот хотя бы ты, старина, — через год-другой и ты будешь направлять ко мне в Лондон пациентов из вашего — как бишь его? — Блэн... ну, не помню, как оно называется.

Кристин быстро глянула на Хемсона, как будто хотела что-то сказать, но сдержалась. Она больше не поднимала глаз от тарелки.

— Ну, а теперь расскажи о себе, Мэнсон, сын мой, — сказал Фредди с улыбкой. — Что у тебя нового?

— Да ничего особенного. Я принимаю в бревенчатой амбулатории, делаю в среднем тридцать визитов в день. Лечу большей частью шахтёров и их семьи.

— Не велик успех! — соболезнующе покачал головой Фредди.

— А я очень доволен, — спокойно возразил Эндрью.

Вмешалась Кристин:

— Но ведь тут настоящая работа!

— Да, вот недавно, например, у меня был очень интересный случай, — сказал Эндрью. — Я даже написал заметку в «Журнал».

Он коротко описал Хемсону болезнь Имриса Хьюза. Но хотя Фредди усиленно делал вид, что слушает с интересом, глаза его всё время шныряли по залу.

— Да, это блестяще, — заметил он, когда Мэнсон кончил. — А я думал, что зоб встречается только в Швейцарии или где-то там ещё. Во всяком случае, ты, надеюсь, содрал с него за это дело кругленькую сумму. Да, кстати о гонорарах. Сегодня один парень сообщил мне самое лучшее решение вопроса о гонораре. — Фредди опять оживился, увлечённый поданной ему кем-то сегодня идеей получать плату за визиты наличными.

Его красноречивые разглагольствования продолжались до самого конца обеда. Наконец он встал, бросив на стол салфетку.

— Пойдёмте пить кофе на террасу. Мы закончим там нашу конференцию.

К трём четвертям десятого его сигара была докурена, запас анекдотов иссяк, и Фредди, тихонько зевнув, посмотрел на свои платиновые часы-браслет.

Но Кристин его предупредила.

Она весело взглянула на Эндрью, выпрямилась и спросила:

— Нам как будто пора ехать?

Мэнсон хотел было возразить, что до отхода поезда ещё полчаса, но Фредди сказал:

— А мне, пожалуй, надо собираться на этот проклятый бал. Неудобно задерживать компанию, с которой я иду.

Он проводил их до дверей и долго и дружески прощался с обоими.

— Ну, старина, — пробормотал он, в последний раз пожав руку Эндрью и фамильярно потрепав его по плечу, — когда я повешу вывеску в Вест-Энде, я не забуду тебя известить.

Выйдя на тёплый вечерний воздух, Эндрью и Кристин молча шли по Парковой улице. Эндрью смутно понимал, что вечер вышел не такой удачный, как они рассчитывали, во всяком случае — обманул надежды Кристин. Он ожидал, чтобы она заговорила, но Кристин молчала. Наконец он сказал неуверенно:

— Боюсь, что вам было очень скучно слушать все эти больничные истории.

— Нет, — возразила Кристин, — мне они вовсе не показались скучными.

Оба помолчали. Затем Эндрью снова спросил:

— А Хемсон вам не понравился?

— Не особенно.

Она вдруг повернулась к нему.

Сдержанность ей изменила, глаза сверкали благородным негодованием:

— И такой-то вот, напомаженный, сидит весь вечер и глупо ухмыляется и смеет обращаться с вами покровительственно!

— Покровительственно? — повторил удивлённый Эндрью.

Она сердито кивнула головой.

— Он был просто невыносим. «... Один парень сообщил мне наилучшее решение вопроса о гонораре». И это сразу после того, как вы ему рассказали о замечательном случае с Имрисом! И ещё назвал эту болезнь зобом! Даже я знаю, что это как раз обратное явление. А его предложение направлять к нему пациентов! — Она скривила губы. — Дальше уж некуда! — Она докончила, совсем рассвирепев: — Ох, я едва сдерживалась, так меня злило то, что он считает себя выше вас!

— Не думаю, чтобы он считал себя выше меня, — сказал Эндрью озадаченно. — Правда, он сегодня произвёл впечатление человека, занятого только самим собой. И это, может быть, просто такое настроение. Он самый симпатичный человек из всех, кого я знаю. Мы были очень дружны в университете. Вместе зубрили.

— Вероятно, он находил, что вы ему полезны, — бросила Кристин с необычной для неё горечью. — Он подружился с вами для того, чтобы вы ему помогали учиться.

Эндрью огорчённо запротестовал:

— Не говорите гадостей о людях, Крис.

— Нет, вы, должно быть, слепы! — вспыхнула она, и злые слёзы заблестели у неё на глазах. — Надо быть слепым, чтобы не видеть, что он за человек. И он испортил нам всё удовольствие от поездки. Всё было отлично, пока он не явился и не начал говорить о себе. А в Викториа-холл был чудный концерт, и мы могли пойти туда! Но мы не попали на концерт, а теперь уже слишком поздно идти куда-нибудь — только он не опоздает на свой идиотский бал!

Они шли до станции на некотором расстоянии друг от друга. В первый раз Эндрью видел Кристин рассерженной. И он тоже сердился — на себя, на Хемсона, да и на Кристин. Но ведь она права: вечер испорчен. Теперь, украдкой поглядывая на её напряжённое бледное лицо, он чувствовал, что всё вышло прескверно.

Они пришли на станцию. Неожиданно, когда они поднимались на верхнюю платформу, Эндрью увидел на противоположной стороне двух человек, которых узнал сразу: миссис Бремвел и доктора Гэбела. В эту минуту был подан поезд, который шёл в Порткоул, на морское побережье. Гэбел и миссис Бремвел сели вместе в этот поезд, улыбаясь друг другу. Раздался свисток паровоза, и поезд отошёл. Эндрью овладело вдруг неприятное чувство. Он бегло посмотрел на Кристин, с надеждою, что она не заметила этой пары. Только сегодня утром он встретил Бремвела, и тот, поговорив о хорошей погоде, сообщил, удовлетворённо потирая костлявые руки, что жена уехала на два дня к матери в Шрусбери.

Эндрью стоял молча, опустив голову. Он был так влюблён, что сцена, которой он только что был свидетелем, во всём её значении мучила его, как физическая боль. Тошно ему стало. Не хватало только такого заключительного аккорда, чтобы завершить тяжёлый день. Настроение Эндрью резко изменилось, радость померкла. Он жаждал длинного, ничем не нарушенного разговора с Кристин, жаждал открыть ей душу, уладить эту глупую и пустячную размолвку между ними. А больше всего жаждал быть с ней наедине. Но поезд, шедший в Блэнелли, был битком набит. Им пришлось удовольствоваться местами в вагоне, переполненном шахтёрами, которые громко обсуждали подробности футбольного матча.

В Блэнелли приехали поздно, и Кристин казалась очень утомлённой. Эндрью был уверен, что она видела миссис Бремвел и Гэбела. Он сейчас не мог говорить с ней. Не оставалось ничего другого, как проводить её молча до дома миссис Герберт и в унынии пожелать ей доброй ночи.

X

Было уже около двенадцати часов ночи, когда Эндрью вернулся в «Брингоуэр», но, несмотря на такой поздний час, его ожидал там Джо Морган, расхаживая короткими шагами между запертой амбулаторией и домом. При виде Эндрью широкое лицо бурильщика выразило облегчение.

— Ох, доктор, как хорошо, что вы вернулись! Я тут хожу взад-вперёд уже целый час. Моя хозяйка нуждается в вашей помощи — и раньше времени, к тому же.

Эндрью, сразу оторванный от размышлений о своих личных делах, попросил Моргана подождать. Он сходил наверх за сумкой, потом они вместе отправились на Блэйнатеррас. Ночь была прохладна и загадочно-спокойна. Всегда такой впечатлительный, Эндрью теперь ощущал лишь какое-то тупое безучастие ко всему вокруг. Он не предчувствовал, что это ночное посещение будет необычно, более того, что оно будет иметь решающее значение для его будущего в Блэнелли. Оба шагали молча, пока не дошли до дома № 12. Здесь Джо круто остановился.

— Я не войду, — сказал он, и в голосе его чувствовалось большое душевное напряжение. — Но я уверен, доктор, что вы нам поможете.

Внутри узкая лестница вела в тесную спаленку, чистенькую, но бедно меблированную и освещённую только керосиновой лампой. Здесь мать миссис Морган, высокая седая старуха лет семидесяти, и пожилая толстая повитуха ожидали у постели роженицы, следя за выражением лица Эндрью, ходившего по комнате.

— Можно вам предложить чашку чаю, доктор? — быстро спросила старая мать через несколько минут.

Эндрью слегка усмехнулся. Он понял, что старая женщина, умудрённая опытом, боялась, как бы он не ушёл, обещав вернуться попозже, когда начнутся роды.

— Не беспокойтесь, матушка, я не сбегу.

Сойдя вниз, на кухню, он выпил чашку чаю, поданную ею. Он был очень утомлён, но понимал, что даже если и уйдёт домой, не урвёт и часа на сон. К тому же видел, что этот случай потребует всего его внимания. Какое-то странное душевное оцепенение владело им, и он решил остаться здесь, покуда всё не кончится. Час спустя он поднялся наверх взглянуть на больную, вернулся в кухню и сел у огня. В квартире стояла тишина, слышно было только, как сыпалась сквозь решётку зола да медленно тикали стенные часы. Впрочем, раздавались и другие звуки: стук башмаков Моргана, ходившего по улице перед домом. Против Эндрью сидела в своём чёрном платье старая мать. Она сидела совершенно неподвижно, и глаза её, удивительно живые и умные, не отрываясь, смотрели в лицо Эндрью, словно изучая его.

Тяжёлые, путанные мысли бродили в голове Эндрью. Сцена на кардиффском вокзале всё ещё стояла перед ним и болезненно волновала. Он думал о Бремвеле, обожавшем женщину, которая гнусно его обманывала, об Эдварде Пейдже, связанном навсегда с строптивой Блодуэн, о Денни, который вёл печальную жизнь врозь с женой. Рассудок твердил ему, что всё это крайне неудачные браки. Но в нынешнем состоянии его души этот вывод заставлял его хмуриться. Он хотел представлять себе брак идиллией, — да, иначе он не мог себе его представлять, когда перед ним витал образ Кристин. Её глаза, сиявшие перед ним, не допускали никакой другой мысли. И борьба между холодными сомнениями ума и переполнявшей сердце любовью вызывала в нём гнев и растерянность. Уткнув подбородок в грудь, вытянув ноги, он задумчиво смотрел в огонь.

Так он сидел долго, и мысли его были настолько заняты Кристин, что он вздрогнул, когда сидевшая напротив женщина заговорила с ним.

Её занимали вопросы совсем иного свойства.

— Сюзен наказывала, чтобы ей не давали хлороформа, если это может повредить ребёнку. Она страх как хочет этого ребёнка, доктор. — Старые глаза вдруг потеплели, и она добавила тише: — Да и все мы так же хотим его.

Эндрью с трудом стряхнул с себя рассеянность.

— Наркоз не принесёт никакого вреда, — сказал он ласково. — Оба будут живы и здоровы.

С верхней площадки раздался голос повитухи, звавшей его. Эндрью посмотрел на часы: они показывали половину четвёртого. Он встал и пошёл в спальню. Пора было приступать к делу.

Прошёл час. Борьба была длительна и жестока. Наконец, когда первые лучи зари скользнули в комнату из-за неровного края шторы, ребёнок родился — бездыханным.

Дрожь ужаса пронизала Эндрью, когда он посмотрел на неподвижное тельце. После всего того, что он обещал родным! Его лицо, разгорячённое от усилий, вдруг похолодело. Он стоял в нерешимости, колеблясь между желанием попробовать оживить новорождённого и необходимостью заняться матерью, которая и сама была в опасном состоянии. Дилемма была так трудна, что он не мог по совести решить её. Инстинктивно, жестом слепого, передал он ребёнка повитухе и занялся Сюзен, которая лежала на боку без сознания, почти без пульса, ещё не придя в себя после эфира. Эндрью делал отчаянные усилия, бешено торопился спасти её.

В одно мгновение он разбил стеклянную ампулу и впрыснул ей под кожу питуитрин. Затем отбросил шприц и начал приводить в чувство лежавшую неподвижно женщину. Несколько минут прошло в лихорадочных усилиях — и сердце её забилось сильнее. Эндрью видел, что теперь можно отойти от неё, не опасаясь за её жизнь.

Он резко обернулся. Он был без пиджака, волосы прилипли к мокрому лбу.

— Где ребёнок?

Повитуха испуганным жестом указала под кровать, куда она положила ребёнка.

В одно мгновение Эндрью опустился на колени. Пошарив среди промокших газет под кроватью, он вытащил оттуда ребёнка. Это был мальчик, прекрасно сложённый. Вялое, но тёплое тельце его было бело и мягко, как сало. Перерезанный впопыхах пупочный канатик висел, как сломанный стебель. Кожа была прелестного оттенка, гладкая и нежная. Головка болталась на тонкой шее. Руки и ноги казались совсем бескостными.

Не вставая с колен, Эндрью смотрел на ребёнка, свирепо хмурясь. Мёртвенная белизна могла означать только одно: здесь налицо Asphyxia pallida. И, сверхъестественно напрягая память, Эндрью стал лихорадочно припоминать случай, который ему пришлось наблюдать когда-то в Самаритянской больнице, и те средства, которые тогда были применены. В одну секунду он вскочил на ноги.

— Принесите горячей воды и холодной и два таза, — бросил он повитухе. — Живей, живей!

— Но, доктор... — пролепетала она, запинаясь, устремив глаза на мёртвенно-белое тельце.

— Скорее! — заорал он.

Схватив одеяло, он положил на него ребёнка и начал специальным способом делать ему искусственное дыхание. Принесли тазы, кувшин, большой жестяной чайник. С бешеной быстротой Эндрью налил в один таз холодной воды, в другом смешал холодную с горячей до такой температуры, какую едва могла выдержать его рука. Затем, подобно какому-нибудь сумасшедшему фокуснику, принялся жонглировать ребёнком между обоими тазами, окуная его то в ледяную воду, то в горячую, от которой поднимался пар.

Так прошло пятнадцать минут. Пот стекал Эндрью в глаза, мешая ему видеть, один рукав промок и повис, с него текла вода. Дыхание с шумом вылетало из его груди. А в вялом тельце ребёнка по-прежнему не замечалось и следа жизни. Отчаяние поражения душило Эндрью, ярость безнадёжности. Он чувствовал, что повитуха точно в столбняке наблюдает за ним, а там, в глубине, прижавшись к стене (где она оставалась всё время), держась рукой за горло, не издавая ни единого звука и только вперив в него горящие глаза, стояла старая мать Сюзен. Он вспомнил, что она жаждала внука так же горячо, как дочь её жаждала этого ребёнка. И всё пропало, всё напрасно, ничто не поможет.

На полу был невероятный беспорядок. Наступив на полотенце, Эндрью чуть не уронил ребёнка, который скользил у него в руках, словно какая-то белая, мокрая рыба.

— Господь с вами, доктор, — простонала повитуха. — Ведь он родился мёртвый!

Эндрью не слушал, не замечал её. Убитый, теряя надежду после напрасной получасовой возни, он сделал ещё одну последнюю попытку — начал растирать ребёнка жёстким полотенцем, то сдавливая маленькую грудку обеими руками, то отпуская её, стараясь вызвать дыхание в вялом тельце.

И вдруг — о, чудо! — крохотная грудь под его руками судорожно, коротко дрогнула, поднялась. Потом опять. В третий раз. У Эндрью закружилась голова. Это биение жизни, внезапно возникшее под его пальцами после стольких тщетных усилий, было так чудесно, что от волнения ему чуть не стало дурно. Он лихорадочно удвоил усилия. Ребёнок задышал всё глубже и глубже. Пузырёк пены выступил из одной крохотной ноздри, красивый, радужный пузырёк. Тело не казалось больше бескостным. Головка не валилась назад. Бледная кожа медленно розовела. И вот — о, радость! — раздался крик ребёнка.

— Отец небесный! — истерически прорыдала повитуха. — Он... он ожил!

Эндрью отдал ей ребёнка. Он был ошеломлён, сразу почувствовал слабость. Вокруг него в комнате царил ужасающий беспорядок: одеяла, полотенца, тазы, испачканные инструменты, шприц, воткнувшийся острием в линолеум, опрокинутый кувшин, чайник, лежавший на боку в луже воды. На разрытой постели мать всё ещё спокойно спала после наркоза. Старуха всё так же стояла у стены. Но руки её были сложены, губы беззвучно шевелились: она молилась.

Эндрью машинально отжал промокший рукав, надел пиджак.

— Я зайду за своей сумкой попозже, — сказал он повитухе.

И сошёл вниз, через кухню в посудную. Во рту у него пересохло. Он жадно напился. Взял свою шляпу и пальто.

Выйдя из дома, он наткнулся на Джо, стоявшего на мостовой с напряжённо выжидательным видом.

— Всё в порядке, Джо, — сказал он охрипшим голосом. — Оба живы.

Было около пяти часов утра и совсем светло. На улицах попадались уже шахтёры: это шла домой первая смена. Измученный, едва передвигая ноги, Эндрью шёл рядом с ними, и шаги его звучали в такт их шагам под утренним небом. Забыв обо всей своей прежней работе в Блэнелли, слепой ко всему вокруг, он твердил про себя: «Господи, наконец-то! Наконец-то я сделал что-то настоящее!..»

Источник:

https://loveread.ec/book-comments.php?book=16236