Не выясняй

Февраль 23, 2017 в Школа семейных отношений, просмотров: 760

Аньезе могла бы предупредить меня, а не уходить навсегда из дому, даже не сказав и слова на прощанье. Я вовсе не считаю себя безупречным, и, если бы она объяснила, чем недовольна, мы могли бы обсудить этот вопрос. Так нет же: за два года супружества – ни слова. И вдруг в одно прекрасное утро, воспользовавшись моим отсутствием, она ушла тайком, как служанка, подыскавшая себе лучшее место. Она ушла, и до сих пор, хотя прошло уже шесть месяцев с тех пор, как она меня покинула, я так и не могу понять причину.

В то утро я купил всё, что нужно, на маленьком рынке в нашем районе. Мне нравится делать все покупки самому: я знаю цены, знаю, что мне требуется, люблю торговаться и спорить, пробовать и ощупывать; я должен видеть, от какой туши бифштекс, из какой корзины яблоки. Я отнёс продукты и снова вышел из дому, чтобы прикупить полтора метра бахромы для портьеры в столовой. Поскольку я не хотел расходовать сверх определённой суммы, я обошёл несколько магазинов, прежде чем подобрал то, что мне было нужно, в лавочке на виа дель Умильта. Я вернулся домой в двадцать минут двенадцатого и, войдя в столовую, чтобы сравнить цвет бахромы с портьерой, сразу же увидел на столе чернильницу, ручку и письмо. Правду сказать, прежде всего мне бросилось в глаза чернильное пятно на ковровой скатерти. Я подумал: «Вот неряха… запачкала скатерть!»

Я убрал чернильницу, ручку и письмо, снял скатерть, пошёл в кухню и, хорошенько потерев пятно лимоном, смыл чернила. Потом я вернулся в столовую, снова постелил скатерть и только тогда вспомнил о письме. Оно было адресовано мне: «для Альфредо».

Я вскрыл его и прочёл: «Я убрала комнаты. Обед приготовь себе сам, ты это отлично умеешь. Прощай. Я возвращаюсь к маме. Аньезе».

В первый момент я просто ничего не понял. Потом перечёл письмо и в конце концов сообразил: Аньезе ушла совсем, она бросила меня после двух лет супружества.

В силу привычки я спрятал письмо в ящик буфета, куда обычно кладу квитанции и всю корреспонденцию, и сел в кресло у окна. Я не знал, что и думать: я совершенно не ожидал ничего такого и просто не мог поверить тому, что произошло. Сидя так в раздумье, я взглянул на пол и заметил маленькое белое пёрышко, которое, очевидно, вылетело из метёлочки, когда Аньезе смахивала пыль. Я подобрал пёрышко, открыл окно и выбросил его на улицу. Потом взял шляпу и вышел из дому.

Шагая по плитам тротуара и ступая на них по привычке обязательно через одну, я стал спрашивать себя, что же такого я мог сделать Аньезе. Из-за чего она бросила меня так обидно, с явным намерением оскорбить? Прежде всего я задал себе вопрос: вправе ли Аньезе попрекнуть меня какой-нибудь изменой, пусть даже самой незначительной? И сейчас же ответил себе: нет. Я никогда особенно не увлекался женщинами: я их не понимаю, они не понимают меня; а с того дня, как я женился, они, можно сказать, перестали существовать для меня. Настолько, что сама Аньезе иногда поддразнивала меня, спрашивая:

— А как бы ты поступил, если бы теперь влюбился в другую женщину?

Я отвечал:

— Этого случиться не может: я люблю тебя, и никого другого. И эта любовь – на всю жизнь.

Размышляя об этом, я вспомнил, что моя «любовь на всю жизнь» как будто не радовала Аньезе, напротив, лицо у неё вытягивалось, и она замолкала.

Я перешёл к предположениям другого рода: быть может, Аньезе оставила меня по причинам денежного характера или вообще из-за нашего образа жизни?

Но и на этот раз я пришёл к выводу, что совесть моя чиста. Правда, деньги я ей давал только в исключительных случаях, но какая нужда была ей в деньгах? Я всегда был рядом с ней и платил с готовностью. Жили мы совсем неплохо; судите сами: кино — два раза в неделю, кафе — два раза в неделю, и я не настолько мелочен, чтоб считаться, заказывает ли она мороженое или просто кофе; два иллюстрированных журнала в месяц, газета каждый день, а зимой иной раз даже и опера; летом — поездка на дачу моего отца в Марино. Таковы были развлечения; а что касается нарядов, то тут у Аньезе было ещё меньше причин жаловаться. Когда ей хоть что-нибудь было нужно: бюстгальтер, или пару чулок, или просто платочек, — я всегда соглашался и отправлялся вместе с ней в магазин, вместе с ней выбирал покупку и платил, не моргнув глазом. То же самое в отношении портних и модисток. Когда она мне говорила: «Мне нужна шляпка, мне нужно платье», — не было случая, чтобы я не ответил: «Идём, купим, я пойду с тобой». Впрочем, должен признать, что Аньезе не была требовательна: на второй год замужества она почти совершенно перестала заботиться о нарядах. Я уже сам иной раз напоминал, что ей нужно купить то или другое из одежды. А она отвечала, что это не так важно и что у нее всё сохранилось ещё с прошлого года. Я даже стал думать, что в этом Аньезе отличается от других женщин и не стремится хорошо одеваться.

Итак, сердечные и денежные причины отпадают. Остаётся то, что адвокаты называют несходством характеров. Но спрашивается, о каком же несходстве характеров может идти речь, если за два года у нас ни одного спора не было? Ни единого, говорю я вам! Мы всё время были вместе, и если бы это несходство существовало, оно бы уж как-нибудь проявилось. Но Аньезе никогда мне не противоречила; она, можно сказать, почти и не разговаривала. Иной раз за целый вечер в кафе или дома и рта не раскроет — говорил всегда один я.

Не отрицаю, я люблю поговорить и послушать самого себя, особенно если разговариваю с близким мне человеком. Голос у меня спокойный, ровный, не громкий и не тихий, рассудительный, плавный такой; и если я говорю на какую-нибудь тему, то освещаю её исчерпывающе, со всех сторон. Разговаривать я предпочитаю о хозяйственных делах: мне нравится рассуждать о ценах, о расстановке мебели в комнатах, о кушаньях, об отоплении —  словом, о всяких пустяках. Я никогда не устаю говорить о таких вещах и нахожу в этом такое удовольствие, что иной раз ловлю себя на том, что, исчерпав эту тему, повторяю все рассуждения сначала. Но будем откровенны, именно такие беседы и следует вести с женщинами; о чём же другом с ними разговаривать?

К тому же Аньезе слушала меня с вниманием, по крайней мере мне так казалось. Один только раз, когда я объяснял ей устройство электронагревателя для ванны, она вдруг заснула. Я спросил, разбудив её:

— Разве тебе скучно?

Она поспешно ответила:

— Нет, нет. Я просто устала, я плохо спала сегодня ночью.

Обычно мужья бывают заняты службой, или торговлей, или же, когда у них никаких других занятий нет, любят погулять с друзьями. Но мне Аньезе заменяла всё: она была и моей службой, и торговлей, и друзьями. Я ни на минуту не оставлял её одну; всегда был рядом с ней, и даже – хоть вас, может быть, это и удивит, — когда она стряпала. У меня просто страсть к стряпне, и каждый день перед обедом я надевал фартук и помогал Аньезе на кухне. Делал всё понемногу: чистил картошку, лущил горох, приготовлял отбивные, следил за кастрюлями на плите. Я так хорошо помогал ей, что она часто говорила:

— Знаешь что… сделай сам… У меня голова болит, пойду полежу.

Тогда я готовил обед один; и с помощью поваренной книги даже пробовал стряпать новые блюда. Жаль только, что Аньезе не особенно любила покушать, а последнее время у неё и совсем пропал аппетит, она почти не притрагивалась к еде. Однажды она мне сказала, будто в шутку:

— Ты по ошибке родился мужчиной… ты ведь женщина… даже домашняя хозяйка.

Я должен признать, что в этих словах есть некоторая доля правды: действительно, кроме стряпни, я люблю также стирать, гладить, шить и даже в часы досуга подрубать платки.

Как я уже говорил, я никогда не расставался с Аньезе, даже когда к ней приходила мать или кто-нибудь из подруг, даже когда ей, не знаю почему, взбрело в голову брать уроки английского; только чтобы быть с ней рядом, я тоже стал учиться этому трудному языку. Я был так к ней привязан, что это иной раз доходило до смешного. Например, однажды в кафе, не расслышав её слов, сказанных вполголоса, я пошёл за ней в туалет, и меня остановил служитель, объяснив, что это дамская уборная и мне туда войти нельзя.

Да, такого мужа, как я, найти нелегко. Часто Аньезе говорила мне:

— Мне нужно пойти туда-то, повидаться с тем-то, это тебе неинтересно.

Но я всегда отвечал:

— Я тоже пойду… ведь я ничем не занят.

— Что ж, иди, только я предупреждаю, что тебе будет скучно.

Но в результате выходило, что я совсем не скучал и потом говорил ей:

— Вот видишь, я нисколько не соскучился.

Словом, мы были неразлучны.

Раздумывая обо всём этом и тщетно спрашивая себя, почему же всё-таки Аньезе меня бросила, я дошёл до лавки моего отца. Это магазин церковной утвари близ площади Минервы. Мой отец — человек ещё нестарый, у него чёрные кудрявые волосы, чёрные усы, а под усами прячется улыбка, которой я никогда не понимал. Должно быть, от привычки разговаривать со священниками и набожными людьми отец очень мягок, спокоен, всегда вежлив. Но мама-то его знает и говорит, что он просто хорошо умеет владеть собой.

Войдя, я пробрался меж витрин, где были выставлены кадила и дарохранительницы, и прошёл в заднюю комнату, где помещалась конторка отца. Отец, как обычно, занимался подсчётами, задумчиво покусывая кончики усов. Я сказал ему растерянно:

— Папа, Аньезе ушла от меня.

Он поднял глаза и как будто усмехнулся в усы; а может быть, это мне только показалось.

— Мне очень жаль, — сказал он, — право, очень жаль… А как это вышло?

Я рассказал, как было дело. И добавил:

— Конечно, мне очень неприятно… Но я прежде всего хотел бы знать, почему она меня оставила.

Он спросил нерешительно:

— А ты не понимаешь?

— Нет.

Он помолчал, а потом сказал со вздохом:

— Альфредо, мне очень жаль, но я не знаю, что сказать тебе… Ты мой сын, я тебя содержу, люблю тебя… но о жене должен думать ты сам.

— Да, но почему она меня бросила?

Он покачал головой:

— На твоём месте я бы не выяснял… Оставь… Так ли уж тебе важно знать мотивы?

— Очень важно… важнее всего.

В эту минуту вошли два священника; отец встал и пошёл им навстречу, сказав мне:

— Зайди попозже… Мы поговорим… Сейчас я занят.

Я понял, что от него мне ждать нечего, и вышел.

Мать Аньезе жила неподалёку, на проспекте Витторе-Эммануэле. Я подумал, что единственный человек, который может объяснить мне тайну этого ухода, — сама Аньезе. И я отправился туда. Я взбежал по лестнице, прошёл в гостиную. Но вместо Аньезе ко мне вышла её мать, которую я терпеть не могу; она тоже занимается торговлей; это женщина с чёрными крашеными волосами и румяными щеками, всегда улыбающаяся, скрытная и фальшивая. Она была в халате, на груди приколота роза. Увидев меня, она сказала с напускной приветливостью:

— А, Альфредо, какими судьбами?

— Вы знаете, почему я пришёл, мама, — ответил я, — Аньезе меня оставила.

Она спокойно сказала:

— Да, она здесь, сынок. Что же делать? Такие вещи случаются на свете.

— Неужели это всё, что вы мне можете ответить?

Она посмотрела на меня пристально и спросила:

— Ты сказал своим?

— Да, отцу.

— А он что?

Какое ей было дело до того, что сказал мой отец? Я ответил неохотно:

— Вы знаете папу… Он говорит, что не нужно выяснять.

— Он правильно сказал, сынок… Не выясняй.

— Но, в конце концов, — возразил я, начиная горячиться, — почему она ушла? Что я ей сделал? Почему вы мне не скажете?

Говоря это очень раздражённо, я мельком взглянул на стол. Он был покрыт скатертью, на скатерти лежала белая вышитая салфеточка, а на ней стояла ваза с красными маками. Но салфеточка лежала не в центре стола. Машинально, даже не сознавая, что делаю, пока она смотрела на меня, улыбаясь и не отвечая, я поднял вазу и водворил салфеточку на место.

Тогда она сказала:

— Молодец… Теперь салфетка в самом центре… Я этого не заметила, а ты сразу увидел беспорядок… Молодец… Ну, а теперь тебе лучше уйти, сынок.

Она встала; встал и я. Хотел спросить, не могу ли я видеть Аньезе, но понял, что это бесполезно; к тому же я боялся, что, встретясь с ней, потеряю голову и наделаю или наговорю глупостей. Так я и ушёл оттуда и с того дня не видел больше своей жены. Быть может, она когда-нибудь вернётся, поняв, что такие мужья, как я, попадаются не каждый день. Но она не перешагнёт порога моего дома, пока не объяснит, почему всё-таки она меня оставила.

Альберто Моравиа

(«Римские рассказы»)


Добавить комментарий