Избранная военная проза: «Впереди вражеский берег» (2003 г.)

Ноябрь 15, 2023 в Книги, просмотров: 220

... День 31 августа 1939 года был довольно жарким. Я сидел на банке маленькой парусной лодочки, одетый в купальные трусы, и старался подзагореть, хотя солнце было уже, скорее, осенним. Одновременно я пытался сплеснить оборвавшийся шкот, что оказалось совсем нелегко, хотя ещё несколько лет назад я был скаутом. Солнце палило ужасно. Море приобрело глубокий синий цвет.

На корме лодки, обложившись подушечками, сидела Энн, как всегда, прелестная. Она дремала. Винди, моя гидроавиакошка, которая провела в воздухе больше времени, чем любая другая кошка, мурлыкала у неё на коленях. Я изредка поглядывал на неё, думая о своём. До берега была пара сотен ярдов. Я отчётливо слышал шорох прибоя, однако сегодня волна была некрупной, поэтому наша яхточка лишь слабо покачивалась. Это вполне устраивало Энн, которая, несмотря на всё своё обаяние, всё-таки страдала от морской болезни.

С пляжа Монкстона долетали голоса детворы. Они строили песчаные замки, играли в чехарду и вообще превратили пляж в детскую площадку. Я помню, что одна группа ребятишек торопливо строила песчаную дамбу, чтобы укрыть от волн свой изящный замок. Однако начался прилив, и волны одна за другой стали набегать на дамбу, разъедая её. Но вот одна, более высокая волна пробила брешь, и вода хлынула в неё. В системе защиты появился уязвимый пункт, и детские лопатки с лихорадочной быстротой подбрасывали всё новые порции песка, пытаясь залатать дыру. Но всё было напрасно. В конце концов, ещё более высокая волна просто снесла всю дамбу целиком, под крики и визг. По воде поплыли разноцветные сандалии! А потом дети умчались на ленч.

В тот момент я даже не мог представить, что этот маленький спектакль может оказаться пророчеством. Хотя война казалась ещё очень далёкой, я был в курсе последних событий и прекрасно понимал, что перспективы выглядят очень мрачно. Германия предъявила ультиматум Польше, он был отвергнут. Германия заявила: «Ну, тогда...», и вдобавок был подписан русско-германский договор.

Я никогда не думал, что Польша станет сражаться за Данцигский коридор. У неё была кавалерия, а Германия имела танки. У Польши было несколько древних аэропланов, а Геринг давно растрещал на весь мир об ужасающей мощи своего любимого дитяти — Люфтваффе. И если Германия решит вторгнуться в Польшу, мы опоздаем вмешаться. Так что же делать?

Мы были совершенно не готовы. Неделю назад мы участвовали в летних учениях системы ПВО метрополии. Дважды мы совершили «налёт» на Лондон со стороны голландского побережья. Ни разу мы не встретили «вражеских» истребителей и сумели пролететь ещё 150 миль, чтобы «сравнять с землёй» штаб-квартиру Королевских ВВС в Абингдоне. Когда мы сели, то были горды своими «подвигами» и долго их обсуждали, но потом армейцы сообщили, что мы были «сбиты» зенитками при пересечении береговой линии. Это нас изрядно развеселило, так как показало, что наши зенитчики склонны выдавать желаемое за действительное. Хотя нас и в самом деле обстреляли зенитки возле Хук-ван-Холланда. Командир нашего соединения маневрировал не слишком удачно, и в результате одна эскадрилья вторглась в воздушное пространство нейтральной державы. Так я прошёл крещение огнём, хотя он не произвёл на меня особого впечатления — просто несколько чёрных клубков в небе. Но полностью игнорировать эти разрывы мы не могли. По нам стреляли наши союзники. Их наводчики правильно определили высоту, хотя целились не слишком хорошо.

Но какой бы скверной ни выглядела сегодняшняя ситуация, год назад она была гораздо хуже. Мы даже не имели бомбардировщиков «Хэмпден», а летали на допотопных Хаукер «Хиндах» (скорость 185 миль/час, бомбовая нагрузка 500 фунтов, дальность полёта 200 миль). Да, этот кризис был не столь опасным, как прошлые. У нас в Линкольншире стало дежурной шуткой: «Парни с бомбардировщиков делают всё, чтобы подготовиться к войне, пока Чемберлен с Гитлером крепят мир во всём мире». Мы заряжали пулемёты, заправляли баки и даже перекрасили самолёты в камуфляжную окраску. Единственной досадной деталью было отсутствие бомб на аэродроме. Они прибыли только через 3 недели!

Но в любом случае не было смысла думать обо всём этом, сплошное расстройство. И вообще, я был в отпуске! А потому я задремал под тихий плеск волн о борт лодки, беспокоясь лишь о том, чтобы не спалить себе спину. Война для меня не существовала.

Внезапно лодка качнулась, и чей-то голос вырвал меня из полудрёмы:

«Гай, на пляже телеграмма для тебя».

Это был сын местного врача, сам горячий поклонник яхтенного спорта. Что там стряслось? Месяц или два назад я закончил штурманские курсы. Может быть, адъютант хочет сообщить результаты? Всё нормально, или я провалился... Я крикнул ему:

«Спасибо, Джон, ты меня разбудил».

Но Джон уже плыл дальше, стараясь не потерять ни минуты отдыха в этот прекрасный день. На пляже остался только маленький мальчик, свет в окошке для своих любящих родителей, которых я немного знал. К добру ли, к худу ли — но этот мальчик немного умел плавать. Он решил показать своей маленькой подружке, что он гораздо лучше Билла, своего 10-летнего соперника. Для этого он взял телеграмму в рот, прыгнул в тёплую воду и поплыл к лодке. Я с некоторым интересом стал следить за ним, Энн тоже проснулась. Мальчишка плавал плохо, какая-то неописуемая смесь брасса и саженок, он поднимал массу брызг, и моя телеграмма очень быстро промокла. Когда он подплыл поближе, я понял, что ничего радостного в телеграмме не прочитаю. Наконец мальчишка схватился за борт лодки, но прежде чем я успел схватить его за руку и втащить наверх, он повернулся и пустился в нелёгкое обратное путешествие к пляжу.

Я взял телеграмму. Чернила немного расплылись, но всё равно я сумел прочитать, что она адресована на местную почту. Это произошло потому, что в момент отъезда я ещё не знал, где остановлюсь. Мы сняли комнатку у миссис Томпсон за умеренную сумму: 4 шиллинга 6 пенсов в день, что вполне подходило моему окладу старшего лейтенанта авиации. На телеграмме имелась пометка: «Срочно». Дочь деревенского почтмейстера, которая меня немного знала (мне кажется, что я встречал её на деревенской танцульке), села на велосипед и привезла телеграмму на пляж. Голос Энн нарушил затянувшееся молчание:

«А не лучше вскрыть её?..»

Всё ещё думая об экзаменах, я громко прочитал телеграмму. Она была короткой и недвусмысленной: «Немедленно вернуться в часть».

Через 2 часа я уже паковал вещи. Я сдал Винди на попечение миссис Томпсон, пообещав забрать её позднее. Но я понимал, что кошка меня больше не увидит.

Потом настало время прощаний. Прощания с Кроуфордами, в доме которых я отдыхал прошлым летом. Было пролито несколько слезинок, и я даже ощутил себя героем фильма «про войну», который возвращается на фронт. Прощания с Энн. Прощания с Рут Уилсон Боуэн, с которой я недавно поссорился и только что помирился. Мы должны были встретиться позавчера, но она уехала с каким-то парнем. Там ещё был Десмонд, который только что завербовался в армию. Было ещё много людей, чьи имена я просто не помню.

Потом мы вместе с Фредди Билби помчались, оседлав его старушку «Элвис». Мой добрый друг Фредди только что прибыл из Оксфорда, где изучал биологию. Ему исполнилось всего 23 года, симпатичный парень с пышной шевелюрой. Его «Элвис» была 1928 года рождения. Пока мы катили по деревне, старые рыбаки махали нам. Но мы прекрасно понимали, что хриплый автомобильный клаксон последний раз звучит на этих улочках.

Пока мы мчались по дороге, довольно рискованно обгоняя всё, что тащилось в ту же сторону, мы помалкивали. В Кармартене мы остановились, чтобы пообедать. В маленькой симпатичной таверне «Кабанья голова» нашлась пара приличных стейков и вполне приличное пиво, чтобы их запить. Затем мы снова двинулись в путь по долине Херфордам мимо Брекона. Затем мы выбрались на шоссе к Стратфорду-он-Эйвон. Несколько раз мы сбивались с пути.

Появились первые признаки надвигающейся войны — возле бензоколонок выстроились длинные очереди. Мне кажется, все решили, что бензин начнут отпускать по карточкам с первого же дня войны. Часто на дороге попадались автомобили, набитые тюками и чемоданами, люди старались побыстрее вернуться домой. Впрочем, большинству из них вскоре предстояло заняться отправкой детей обратно в деревни.

Я никак не мог разобраться в своих ощущениях. С одной стороны, я испытывал некоторое возбуждение, но в то же время и странную опустошённость, потому что всё это впервые происходило по-настоящему. Молчание нарушил Фредди:

«Ты знаешь, Гай, у меня странное чувство. Никто из нас не знает, что случится с нами в ближайшие дни, не так ли? Ещё вчера мы готовились к весёлой вечеринке с коктейлями. А сейчас к чему нам готовиться? Я совершенно не представляю».

«И я тоже. Если начнётся война, — а я боюсь, что всё к тому идёт, — моя эскадрилья должна будет поддерживать наших парней во Франции. И я сильно опасаюсь, что мы не проживём достаточно долго, чтобы получше узнать её».

Я был в этом убеждён. Но всё-таки нашёл силы пошутить:

«Но ты, наверняка, получишь возможность применить свой медицинский опыт на практике».

«Это точно. Я закончил Оксфорд и получил диплом врача. Я думаю, меня направят в Кент, в полевой госпиталь, откуда нас перебросят во Францию, когда там станет туго. Мне кажется, дельце будет кровавым».

Я чуть улыбнулся. Фредди-доктор был идеалистом. Он намеревался спасать жизни, а я, реалист, намеревался их отнимать. Наши дороги на войне шли в разные стороны, хотя обе были совершенно необходимы. Пока мы катили по шоссе, я любовался мирным сельским пейзажем и гадал, что будет со мной год спустя.

Как я ненавидел нацистов... Как могли нормальные люди в Германии позволить дорваться до власти этой жаждущей мирового господства шайке бандитов?! Их лозунгом были жестокость, зверство, варварство. Рейнская область, Австрия, Чехословакия, Абиссиния и Албания стали только началом длинного списка. Я думал о детях, строивших на пляже свои песочные дамбы и прекрасные песочные замки. Их слабые стены не могли служить защитой от захлёстывающих со всех сторон высоких волн. Их нужно было строить вовремя, ещё до начала прилива, смешав песок и камни с цементом, позвав на помощь других детей, лениво валявшихся на солнышке, тогда прилив не смог бы захлестнуть замок. Только если народы объединятся, когда общая свобода окажется под угрозой, невзирая на различные идеалы, разные языки, они смогут создать общую армию, которая будет настолько сильна, что агрессор не сможет сломать этот барьер.

Америка уже заявила, что это европейская война: «Нас это не касается». Россия подписала пакт с Германией. Остальные дружески настроенные державы сохраняли строгий нейтралитет. Было похоже, что Англии и Франции придётся отдуваться за всех.

Я не был кадровым военным. В 1936 году я поступил в Королевские ВВС только для того, чтобы научиться летать. В апреле я собирался уйти с военной службы, чтобы стать лётчиком-испытателем — это была хорошая работа, за которую недурно платили. Но Муссолини сломал все мои планы, когда вторгся в Албанию. А теперь Гитлер скомкал весь мой летний отпуск, причём, похоже, на много лет вперёд.

Англия была не готова к войне, в этом никто не сомневался. Хотя Королевский Флот что-то лепетал о непроницаемой блокаде, которая через 6 месяцев поставит Германию на колени, хотя британский лев обзавёлся крыльями, серьёзно ли всё это? Мы имели совсем немного бомбардировщиков, в основном «Веллингтоны» и «Хэмпдены», хорошо ещё, что сохранились добрые старые «Уитли». Но ни один из них не мог нести достаточно много бомб, и лишь отдельные экипажи умели находить цели. Штурманское дело было поставлено из рук вон плохо. Большую часть истребительной авиации составляли «Гладиаторы» и «Харрикейны I». Эскадрильи «Спитфайров»«Тайфунов» и «Ланкастеров» пока что витали только в мечтах конструкторов.

У нас было совсем немного лётных школ, да и те находились в пределах досягаемости германских бомбардировщиков. Имперская программа подготовки лётчиков ещё не была приведена в действие. Что же могло произойти вследствие этих проволочек? Не придётся ли нам сражаться постоянно тающими силами, пока у нас вообще не останется ничего?

Последние из пилотов с военным опытом, которые ещё служили в Королевских ВВС, говорили, что средняя продолжительность жизни пилота бомбардировщика составляет 10 часов полёта. В таком случае, у нас не было будущего. Что будет твориться в городах и на заводах, которые Германия начнёт бомбить с первого дня войны? Мы не имели никакой серьезной ПВО. Этим летом один бригадный генерал пригласил меня на учения армейских зенитчиков, которые пытались сбивать беспилотные самолёты-мишени. Я согласился и в течение 2 часов наблюдал, как армейские зенитчики выпускают сотни снарядов по маленькому биплану, который мотался взад и вперёд у них над головами на высоте 5000 футов. Они стреляли просто отвратительно, и мишень не была даже поцарапана. Лишь когда она пошла на посадку, офицер управления не справился с ней, и мишень врезалась крылом в море. Тогда один из армейских офицеров, не скрывая гордости, заявил:

«И всё-таки, в конце концов, мы её прикончили!»

При этом он даже не покраснел, глядя в лицо офицеру ВВС, который должен был отремонтировать мишень для продолжения учений на следующий день.

Состояние армии было просто ужасным — почти нет танков, современного вооружения, нет подготовленного личного состава, хотя не армия была в том повинна. Да посмотрите на наших соотечественников! Они громко возмущались, когда мы летали над Лондоном, пытаясь научиться перехватывать ночные бомбардировщики. Они называли нас нахальными плэйбоями! Вялая апатия и сытое благодушие вполне могли поставить Британскую империю на колени, если вообще не разнести её на кусочки!

В 1936 году ВВС начали увеличиваться, но этот процесс шёл мучительно медленно, и даже сегодня мы были ненамного сильнее, чем в 1938 году.

Мюнхен. Ну и зрелище! Но, может быть, Чемберлен всё-таки был прав, кто знает? Единственное, в чём я уверен: слава богу, что мы не ввязались в войну в 1938 году.

А что можно сказать о нашем союзнике — Франции? В июле мы совершили полёт в Марсель и обратно через Париж и Лион, чтобы «показать флаг». По пути мы посетили несколько аэродромов, но нигде не видели ни единого французского самолёта. Куда же все они делись? Никто не знал. Похоже, что французское правительство не меньше нашего приложило руку к развалу обороноспособности своей страны.

Почему же две великие нации пали столь низко? Возможно, корни этого следовало искать в прошлом. Цвет обеих наций пал на полях сражений Первой Мировой войны или разочаровался в попытках добиться совместных действий наших стран. В результате остались те, кто остались. Если бы, пусть даже случайно, у нас появилась надежда выиграть войну, — хотя она казалась очень далёкой, — поэтому, чтобы защитить наших детей, следовало позволить молодым людям, которые были способны сражаться, участвовать в управлении государством.

Я прочитал много книг о последней войне и знал, что она привела к гибели множества людей, стала причиной хаоса, разрушений, ужасающих страданий, за которыми последовали новые, ранее невиданные бедствия — душащая страну инфляция, разгул преступности, промышленный спад. Я надеялся, что всё это не повторится в новой войне. И если всё-таки она разразится, виновные в этих преступлениях понесут тяжёлое наказание.

Мои размышления оборвались, когда мы проехали Вудсток-Роуд, где находилась моя школа Сент-Эдвард, и прибыли в Оксфорд. Фредди бросил старушку «Элвис» перед пабом, куда мы решили заглянуть на минутку. После пары кружек пива к нам подошли ребята, которых мы знали. Все они оказались в той же лодке. Кое-кто отправлялся в Оксфордскую университетскую эскадрилью, другие должны были служить в армии, кто-то ждал призыва во флот. Мы расстались только после дюжины пива, чувствуя себя гораздо лучше, и отправились пообедать. Было уже довольно поздно, и мы изрядно проголодались, а потому завершили королевскую трапезу бургундским урожая 1928 года.

После новой порции выпивки я буквально ввалился в вагон поезда.

«Прощай, Фредди, удачи».

«Прощай, Гай. Бог знает, когда я увижу тебя вновь. Всего наилучшего».

И поезд двинулся на север.

Что за путешествие! Я впервые столкнулся с затемнением. Вагоны были набиты до отказа солдатами и гражданскими, все куда-то стремились. После множества остановок, под крики и вопли, звон фляжек, в 4 утра мы прибыли в Линкольн. Я жутко страдал от похмелья. После некоторой нервотрёпки, подписав пару бумажек, я отправился на автомобиле в Скэмптон. «Солнечный Скэмптон», как мы его называли, так как он находился в Линкольншире, и мало кому удавалось там погреться на солнце. Но с прошлой войны в этом городке осталась старая база бомбардировочной авиации. Когда мы въезжали в ворота, я отметил, что все окна закрыты чёрными шторами, а уличные фонари погашены.

В офицерской столовой горели только тусклые синие лампы аварийного освещения. Читать в их тусклом свете было нельзя, но светонепроницаемых штор на все здания не хватало. Когда я закончил завтрак и уже собрался отправиться в постель, прибыли наши орлы. Обычно в 6 утра в офицерских столовых КВВС нет ни души, но теперь всё переменилось. Они были на ногах с самого рассвета. Они не изменились и приветствовали меня по-прежнему радостно:

«Хэлло, Гиббо!»

«Неплохой отпуск, старина?»

«Привет, такой и сякой! Вернулся повоевать, что ли?»

Но немного позднее в столовой повисла тишина, когда мы услышали, что Германия вторглась в Польшу. А я отправился поспать.

* * *

Следующие два дня промелькнули стремительно, причём оба противника проявили повышенную активность. На всех базах Бомбардировочного Командования царил полный бедлам. По периметру аэродромов мотались гусеничные тягачи, некоторые из них волочили за собой длинные хвосты тележек для бомб. Другие растаскивали наши «Хэмпдены» по щебёночным дорогам к местам стоянки — эскадрильи рассредоточивались, чтобы избежать потерь от вражеских бомб. Вокруг аэродромов подразделения наземного обслуживания спешно рыли окопы для зенитных орудий и обкладывали их мешками с песком. Только вот беда — самих орудий в этих окопах пока не было. Офицеры химической службы носились, как ошпаренные, всюду расставляя свои детекторы. Эти детекторы были двух моделей, и они всегда вызывали у меня смех. Один — жёлтый — должен был краснеть при наличии в атмосфере отравляющих газов, но почему-то слишком часто не срабатывал. Другой напоминал кусочек сыра, подвешенный на крючке (как в мышеловке). Что это было такое — я так и не сумел выяснить. Только этот «сыр» исчезал очень быстро, может быть, неграмотные птицы воровали его?

На всех базах имеющийся транспорт был рассредоточен по окрестностям, поэтому командир группы вполне мог обнаружить бензовоз на клумбах своего садика. Личному составу было запрещено покидать расположение части.

Работники оперативных отделов оказались замурованы глубоко под землёй в штабных бункерах. Ни войти, ни выйти оттуда было почти нельзя. Перед дверью — стальной плитой толщиной полдюйма — сидели двое часовых с винтовками. Здесь тщательнейшим образом проверялись все удостоверения личности, и эти парни наконец получили возможность отыграться за все прошлые неприятности на церберах вроде сержантов эскадрильи. Внутри бункеров, в призрачном свете синих ламп сновали клерки и женщины из вспомогательной службы КВВС. Они таскали рулоны карт, разрезали их, клеили, складывали, скручивали... Там были карты Голландии, Франции, линии Зигфрида. Имелись даже карты Берлина.

В углу сидели два офицера, перебиравшие карты с указанными целями. Проходя мимо, я заметил, что к каждой были пришпилены фотоснимки гавани Вильгельмсхафена. Посреди помещения за огромным столом сидел взмокший и взвинченный командующий базой. Для этого имелась причина. Прямо перед ним высилась гора папок с надписями: «Военные планы: фаза первая... фаза вторая...» и так далее. В папках хранились документы, которые вступали в силу только в случае войны или мобилизации. Он то и дело хмурился и мрачнел. Молодой офицер стоял на лестнице возле огромной карты, прикреплённой к стене, и временами что-то шептал женщинам-помощницам. Если они хихикали, командир базы становился чёрен, как туча.

В ангарах звенело и грохотало — там молотками правили обшивку самолётов и вколачивали какие-то заклёпки. Иногда кто-то из механиков, забывшись, принимался что-то напевать, и тогда старший сержант или «Чифи» немедленно мчался на голос, и пение умолкало.

Если же попытаться охарактеризовать положение в целом, то можно сказать просто: суета сует.

Но лётного состава это не коснулось. Большую часть дня мы сидели или лежали на травке перед зданием столовой. Солнце палило нещадно, и кое-кто даже снял лётный комбинезон, швырнув его рядом с собой. Официально мы находились в состоянии «предполётной готовности». Что это означало, мы не понимали, но предполагали, что нас пошлют бомбить что-то где-то когда-то. Шёл обычный пустой трёп: о девочках, о пьянках, но ни слова о войне. Мы все слышали, что наш посол в Берлине предъявил Гитлеру ультиматум, требуя вывести германские войска из Польши. Ещё оставалась крошечная надежда, что всё уладится. Я даже сказал своему экипажу, что нас слишком рано вызвали из отпусков, и дело кончится невиданным позором, потому что Гитлер не начнёт бомбить Великобританию, пока не проведёт Нюрнбергское ралли 13 сентября.

Так как никому не разрешали покидать базу, по вечерам устраивались дикие попойки. Как обычно в таких случаях, отличалась либо наша эскадрилья, либо наши вечные соперники — 49-я эскадрилья. После этого все парни мучились жутким похмельем. Об этом периоде у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания: командир разносит кого-то за отсутствие парашюта; встревоженные лица людей, столпившихся вокруг репродуктора, чтобы прослушать последние известия; торопливое пережёвывание обеда; поездка обратно в ангар на переполненном грузовике. Надоевшие граммофонные пластинки и ужасная жара. Огромные заголовки вечерних выпусков газет, включая знаменитый: «В этом году войны не будет». Мой старый вестовой Кросби, который будил меня каждый день в 4 утра, говорил характерным басом:

«Ваша чашка чая, сэр. Сегодня ещё более скверные новости, сэр. Не угодно ли ванну, сэр?»

Весь мир сошёл с ума.

Мы все испытывали странное ощущение, что уже завтра мы можем покинуть сей мир.

* * *

3 сентября лётчики звена «А» сидели в кабинете командира. Мы только что кончили пить утренний чай, который нам принесла девочка из вспомогательных частей, и в комнате слоями плавал дым. Командир звена Оскар Бриджмен сидел, сдвинув фуражку на затылок и положив ноги на стол. Его кресло раскачивалось, каждую секунду грозя рухнуть назад. Наш Оскар имел просто ужасный характер. Он был довольно вспыльчивым, однако умел летать не хуже остальных. Я не мог и желать себе лучшего командира звена, за ним мы чувствовали себя, как за каменной стеной. Там же сидели и все остальные. Наш высоченный чемпион по плаванию Джек Киннох, не обладавший чувством юмора. Тут же находились Маллиган и Росс, которых мы прозвали Малл и Росси, два австралийца, которые появились в эскадрилье в 1937 году. Они почти всюду ходили вместе. Временами они затевали долгие споры, над которыми потешалось всё звено. Тут же был англичанин Иен Хэйдон, женатый на симпатичной девочке, которую звали Делл. Иен был очень привязан к Делл и каждый вечер, как только освобождался, удирал в Линкольн, где они жили. Сейчас он очень страдал, так как уже несколько ночей не был дома. Тут же сидел Сильно. Ну и орёл! Он имел талант постоянно влипать в какие-то истории. Питкэрн-Хилл был единственным кадровым офицером в нашем звене. Очень симпатичный, настоящий шотландец, Пит был прекрасным спортсменом и играл в регби за ВВС. Тут же находились и все остальные, которых я не буду перечислять. Однако, в любом случае, они тоже служили в звене «А». Мы гордились сами собой, парни звена «А», потому что всегда были впереди звена «В» — и в полётах, и в попойках.

Внезапно открылась дверь, и вошел Чифи.

«Все самолёты готовы к пробному полёту».

«О’кей», — сказал Оскар и шлёпнул ладонью по столу.

Старший сержант Лэнгфорд козырнул и вышел. Он был отличным парнем, этот Лэнгфорд. Он отвечал за техническое состояние самолётов звена. Уже несколько лет он появлялся с неизменным докладом, что самолёты готовы, и я не сомневаюсь, что и сегодня он делает то же самое.

Я мог бы написать очень много о нашем наземном персонале. Это были прекрасные люди, которые отдавали работе все силы, но получали за это совсем немного. Их поддерживала только гордость за своё дело.

Едва Оскар кончил рассказывать анекдот про епископа, как внезапно дверь с треском распахнулась и влетел Крэппи. Крэппи Китсон выглядел так, словно собирался рожать. В этом было нечто необычное. Он ничего не сказал, а только подбежал к окну и включил радио. В полной тишине мы услышали слова Чемберлена, который сообщил нам и всему миру печальную новость — между Великобританией и Германией отныне существует состояние войны. Оскар глубоко затянулся, а потом выпустил дым из ноздрей.

«Хорошо, парни, пусть будет так. Вам лучше отправиться к своим самолётам и проверить их. Вернуться через полчаса. Вероятно, для нас найдётся работа».

Я отправился осматривать свой «С Чарли» и обнаружил его на обычной стоянке. Это был мой самолёт, и надо сказать, довольно паршивый. На взлёте его постоянно заносило вправо, а в полёте левое крыло всё время тянуло вниз. Временами отказывал мотор, но мы терпели. Мы даже любили его, потому что он был наш. В этот период мой экипаж не был укомплектован полностью. Вторым пилотом со мной летал уроженец Сомерсета Джек Уорнер. Радистом был коротышка МакКормик. Проверка всех систем не заняла слишком много времени. Механики хорошо потрудились, и самолёт был совершенно исправен.

Потом мы отправились в столовую, где наскоро перекусили под хрипящий граммофон. Наш ленч был прерван громкоговорителем:

«Всем экипажам немедленно собраться в комнате предполётного инструктажа».

Мы ожидали, что тут же получим приказ лететь бомбить Германию, или что немецкие самолёты уже вылетели к нам, но вместо этого к нам обратился командующий базой полковник авиации Эммет. Говорил он недолго. Этот массивный уроженец Южной Африки любил попить и поесть, и его пальцы напоминали гроздья бананов. Он сказал лишь несколько слов. Мы находимся в состоянии войны, и он ожидает, что все офицеры и рядовые будут чётко исполнять приказы как командования базы, так и вышестоящих штабов. Он сообщил, что мы должны действовать согласно стандартному плану. Ожидаются две недели максимального напряжения, когда придётся совершать вылеты как можно чаще, одна неделя постоянного давления (примерно вдвое меньше вылетов), а потом неделя отдыха. Он сказал нам, что германские ВВС находятся не в лучшем состоянии и, судя по всему, понесли серьёзные потери в Польше. Затем мы вернулись, чтобы закончить ленч. Мы прождали весь день, но никаких приказов не поступило. Этим вечером паб был пуст, все писали письма домой.

На следующий день в кабинет командира отправились только мы с Росси. Я не знаю, куда запропастились все остальные, вероятно, они играли в крикет. Неожиданно вошёл Леонард Снайт. Он был довольно известным в Королевских ВВС командиром эскадрильи. До войны он был одним из пилотов гонок на приз Шнейдера. Снайт был невысок, и печальное выражение не покидало его усатую физиономию. Он также играл в регби за ВВС и держал рекорд в беге на четверть мили. Однако он имел вспыльчивый характер, и лучше было не попадаться ему под горячую руку. Впрочем, сегодня ему было не до регби. Странным голосом он сообщил:

«Мы должны лететь».

Я и Росси промолчали.

«Мы должны поднять 6 самолётов, по 3 из звеньев „А“ и „В“. Я не знаю цели. Но думаю, нам придётся атаковать германские корабли, вероятно, линкоры. Каждый самолёт должен нести четыре 500-фунтовые бомбы. Задержка взрывателя — 11,5 секунд, потому что атаковать будем с малой высоты. Капитан авиации Коллиер поведёт тройку звена „В“. Вы двое полетите со мной. Взлёт в 15.30».

Когда я увидел, как он пишет моё имя на маленьком клочке бумаги, меня охватили совершенно непередаваемые чувства. Несколько дней назад я беззаботно загорал, наслаждаясь жизнью, и будущее казалось простым и ясным. А теперь я солдат, и очень даже могу не вернуться из полёта. Росси чувствовал то же самое. Хотя он ничего не произнёс, его лицо заметно помрачнело.

Вскоре всё было готово. Экипаж собрался, бомбы были подвешены к самолёту, и мы отправились на инструктаж. Впрочем, называть это инструктажем было бы несерьёзно. Мы собрались вокруг стола, и командующий базой сообщил нам, что следует сделать.

«Вы должны атаковать германские карманные линкоры, которые стоят на рейде Шиллинг у входа в Кильский канал. Если по какой-то причине там не окажется кораблей, вы должны бомбить склады боеприпасов в Мариенхофе. Однако я должен сразу предупредить вас, что, если от бомб пострадает гражданское население, в домах либо в доках, вы будете наказаны самым строгим образом. Погода ожидается плохая. Вы должны сбрасывать бомбы с малой высоты. Есть сообщения о наличии аэростатов заграждения, но вы их не увидите. Они держатся в облачном слое. Не оставайтесь над целью слишком долго. Возвращайтесь, если решите, что выполнить атаку согласно плану не удаётся».

После этого мудрого напутствия Снайт коротко изложил свой план. Мы взлетаем группой, я — правый ведомый, Росси — левый. Когда мы подойдём к «Фон Шееру», то должны будем разойтись на 500 ярдов в стороны и атаковать с трёх направлений. Кто-то спросил, что произойдёт, если бомбы отскочат от бронированных палуб. Ответил начальник службы вооружений. Он заявил, что бомба должна попасть в надстройку, и она взорвётся, когда самолёт уже удалится на безопасное расстояние. Потом взял слово капитан Питт, который служил офицером разведки. Он сообщил, что каждый корабль этого типа вооружён зенитными пулемётами, и зачитал длиннющий параграф из «Лётных наставлений». Там указывалось, что следует атаковать с высоты 3000 футов, чтобы избежать огня зениток. Это было выше потолка зенитных пулемётов, но ниже минимальной эффективной высоты тяжёлых орудий. Он снова повторил, что ни при каких условиях мы не должны бомбить Германию.

Потом поднялся ещё кто-то и начал рассказывать нам, как следует взлетать с бомбами. Ни один из нас этого ранее не делал, и мы просто не представляли, как поведёт себя «Хэмпден» с 2000 фунтов бомб на борту. Советы легче давать, чем выполнять. Он порекомендовал в полёте больше пользоваться триммерами. При разбеге следовало взять ручку на себя и дать самый полный газ. Всё это звучало довольно разумно, так как мы ни о чём подобном не имели представления. Сегодня, оглядываясь назад, я с ужасом понимаю, что мы вообще ничего не знали. Лишь как-то теоретически мы представляли, что «Хэмпдены» летают и с бомбовой нагрузкой.

Больше в штабе делать было нечего, и мы отправились в комнаты отдыха, обдумывая готовый план. Когда мы выходили из автобуса, то получили последний совет командира. Ни в коем случае не следовало отрываться от строя, если только он сам не прикажет. Мы должны были лететь вместе и действовать как единое целое, а не порознь.

Время 14.30. Когда мы уже забирались в грузовики, чтобы разъехаться к самолётам, из штаба пришло сообщение: «Взлёт задерживается до 16.00». Это было уже лишнее. Мои парни и так перенервничали, и сейчас они предпочли бы находиться в воздухе, а не проводить в напряжённом ожидании ещё час. Мы лежали на солнце, курили, но почти не разговаривали. Все пытались угадать, что же такое стряслось, что вылет отложен на целый час. В воздушной войне это почти целая вечность.

В 15.30 поступило новое сообщение: вылет откладывается до 17.00. На этот раз посыльного провожали матерной руганью. Все перенервничали, у меня уже начали трястись руки. Нам всё время хотелось пробежаться до туалета, кое-кто из нас бывал там по 4 раза в час.

Наконец, пришёл приказ садиться в грузовики и ехать к самолётам. Лётчики, которые оставались на земле, столпились вокруг нас. Они просто не знали, что следует говорить в подобных случаях. В конце концов они попрощались с нами, и кто-то произнёс:

«Счастливого пути. Увидимся вечером».

Когда я сел в своё пилотское кресло, Таффи, один из механиков, нагнулся ко мне и сказал на ухо:

«Удачи, сэр. Задайте этим ублюдкам по-настоящему».

Мне кажется, я ничего не сказал в ответ, а лишь улыбнулся. Примерно так улыбаются, когда не слишком ясно слышат, что там говорится. Но Таффи был одним из старослужащих и понял, что именно произошло. Застёгивая мои привязные ремни, он добавил:

«Теперь можете не беспокоиться. С вами всё будет нормально. Вы вернётесь».

И ведь он оказался прав.

Примерно через 5 минут мы запустили моторы и начали выруливать на взлёт, дожидаясь, пока в воздух поднимутся парни из 49-й эскадрильи, которых вёл Джордж Лервилл. Именно Джорджу принадлежат сомнительные лавры. Его самолёт из состава 5-й группы первым взлетел, чтобы нанести удар по Германии.

Мы следили, как они поднимаются в воздух, один за другим. Некоторые самолёты заметно виляли, но в остальном проблем на взлёте не испытывали. После этого взлетел Вилли, потом Росси. Буквально через несколько минут они исчезли в облаке поднятой пропеллерами пыли.

Но теперь я полностью успокоился и был готов ко всему. Я мягко потянул рукоять тормозов, одновременно толкнув вперёд оба сектора газа. Затем я отпустил тормоза, и старый «Хэмпден» медленно приподнял хвост. Через 30 секунд он уже был в воздухе, и мы направились к территории Германии.

Самолёт был слишком тяжёлым. Прошло довольно много времени, прежде чем мы набрали нормальную скорость. Он плохо слушался рулей и всё время норовил свалиться на крыло. Через некоторое время я сумел пристроиться к Вилли Снайту, и мы взяли курс на кафедральный собор Линкольна. Я с трудом услышал, как Джек Уорнер говорит:

«О’кей, курс 80 градусов по магнитному компасу, скорость 160».

Но мои мысли были слишком далеко, я лишь следил за уносящимися под крыло лугами. Мне с трудом верилось, что я покинул Англию и лечу в Германию, чтобы сбросить бомбы. Это было просто невероятно. Много раз мы проводили учебные налёты, но всегда твёрдо знали, что вернёмся. Мы были уверены, что в столовой нас уже ждёт кружка пива. Теперь всё обстояло иначе. Поля были просто прекрасны — иногда можно любоваться даже графством Линкольн. Мне не хотелось покидать его, всё время тянуло повернуть назад. Я даже захотел, чтобы у «С Чарли» что-нибудь сломалось и мы могли повернуть на законных основаниях. Но нам не повезло. Мотор молотил, как швейная машинка, чёрт бы его побрал. Потом, далеко впереди, показался берег. Вскоре мы пролетели над летним лагерем возле Скегнесса. Всего 2 месяца назад я вместе с остальными лётчиками звена находился здесь, и мы все от души веселились. Но вскоре лагерь растаял в дымке, до Германии было ещё 2 часа полёта.

Время тянулось медленно. Мы летели на малой высоте, всего 1000 футов. Волны под нами выглядели гораздо более мрачно, чем раньше. Но, скорее всего, это были шутки воображения.

Маленький Вилли смотрел прямо вперёд. Я думаю, он всё внимание сосредоточил на том, чтобы держать правильный курс. Я сам вертел головой, как на шарнире. От одного из лётчиков, прошедших прошлую войну, я слышал, что это единственный способ выжить. Возможно, излишняя сосредоточенность Вилли и стала причиной того, что он не заметил германскую летающую лодку, которая пролетела в 500 футах ниже нас. Это был Do-18. Немецкий самолёт тотчас повернул влево, и я отчётливо увидел белые испуганные лица германских пилотов, смотрящих на меня сквозь стекло кабины. Возможно, они подумали, что мы их атакуем. Такая мысль у меня мелькнула, но во всех наставлениях записано, что главная задача бомбардировщика — атаковать цель и вернуться назад, а не гоняться за вражескими самолётами. Поэтому мы продолжали лететь прежним курсом.

Примерно в 40 милях от Вильгельмсхафена нижняя граница облачности неожиданно опустилась до 300 футов, начался дождь. Мы сомкнули строй. Я открыл окно, чтобы хоть как-то видеть Вилли, и тут же промок. Море под нами было довольно бурным. Находясь примерно в 10 милях от цели, мы увидели впереди разрывы зенитных снарядов. Это означало, что наши первые самолёты уже делают своё дело. Тучи теперь шли на высоте всего 100 футов. С моей точки зрения, это было просто прекрасно для атаки кораблей, поскольку при плохой видимости мы могли нанести внезапный удар и тут же скрыться в облаке от зенитного огня. Но, к моему изумлению, Снайт неожиданно начал поворачивать влево. Совершенно не понимая, что он делает, я повторил манёвр. Я видел, как несчастный Росси растерянно оглядывается, следя за своим крылом. Ему мерещилось, что самолёт в любую минуту может зацепить консолью волну. Затем лидер выправился, и я вдруг понял, что он повернул назад. Разумеется, он был совершенно прав, в этом не было сомнений. Всё, что мы знали — мы идём примерно по курсу. Но разрывы с равной долей вероятности могли принадлежать и голландским орудиям, и немецким с Гельголанда. Снайт не собирался рисковать тремя самолётами, чтобы провести неудачную атаку. Разочарование было ужасным, но дисциплина взяла верх. Нам было приказано не ломать строй, а приказы нужно выполнять.

На обратном пути мы снова встретили всё ту же летающую лодку. Я думаю, она патрулировала, чтобы засекать приближающиеся к Германии самолёты. Но мы уже сбросили бомбы в море и из бомбардировщиков превратились в истребители. Я не видел причин, которые помешают мне сбить эту штуку. Я вызвал по радио командира и сообщил ему о контакте. Но ответа не последовало, и мы упустили прекрасную возможность сбить первый вражеский самолёт в этой войне.

Мы снова пересекли линию берега уже в темноте возле Бостона. Все маяки были выключены, и штурман Вилли полностью потерял место. Мы болтались над Линкольнширом почти два часа, прежде чем сумели определиться. Лишь когда взошла луна, мы заметили канал, ведущий к самому Линкольну, и повернули на север к базе. Наконец мы всё-таки приземлились. Это была моя первая ночная посадка на «Хэмпдене», однако она прошла благополучно. Но какое разочарование, что наш вылет кончился ничем! Несмотря на все опасности, которым мы подвергались, его нельзя считать налётом, и тем не менее мы испытали все положенные ощущения, если не хуже.

Первое, что я увидел, войдя в столовую, были удивлённые лица парней, державших кружки с пивом.

«Мы думали, что тебя сбили. Радист „Z Зебры“ видел, как ты шёл вертикально вниз, прямо в море. Что случилось?»

Я сказал им, что совершенно не понимаю, о чём идёт речь, и отправился спать. Теперь всё это просто смешно вспоминать, мы были желторотыми мальчишками, за одним исключением. Я был из тех, кто никогда не идёт вертикально вниз, неважно — в сушу или в море.

Таким оказался первый рейд. Да, он оказался неудачным. Да, мы не провели атаку. Но в те дни мы вообще не знали, как это делается, и можно лишь удивляться, как мы сумели продраться сквозь зону плохой погоды и вернуться назад. Мы видели разрывы вражеских зенитных снарядов, только на горизонте, но стреляли всё-таки по нам. Тогда я подумал, что если и дальше это будет выглядеть так же, то дела пойдут неплохо.

Хотя мы потерпели неудачу, «Бленхеймы» 2-й группы добились своего и сумели повредить «Фон Шеера». Они вылетели на 2 часа раньше нас и смогли обнаружить противника. Атаковав с малой высоты, они всадили одну бомбу в надстройки немецкого корабля, разбив катапульту и уничтожив стоящий на ней самолёт. На следующий день газеты только об этом и трезвонили. Много говорилось об экипаже, который выполнил удачную атаку, и майор авиации Доран, который сейчас находится в плену, был награждён Крестом за лётные заслуги. Награда была вполне заслуженной.

В Америке и других нейтральных странах этот рейд стал хорошей пропагандой. Он показал, что всё обстоит не так мрачно, как казалось, и старый лев ещё способен наносить серьёзные удары.

Немцы тоже не теряли времени в пропагандистской войне. Они заявили, что мы бомбили мирных граждан, и вскоре нас постигнет жестокое возмездие. Геринг и Гитлер просто дымились от злости. Толстый люфтмаршал желал немедленно отправить бомбардировщики на Лондон, но Гитлер пока удержал его. Геббельс, эта маленькая вонючка, открыл новый способ ведения психологической войны. Он заставил одного из наших сбитых лётчиков участвовать в передаче на Англию, которую вёл лорд Хау-Хау. Беседа, насколько я помню, выглядела примерно так:

Вопрос: «Скажите мне, сержант, с вами всё в порядке?»

Ответ (нерешительно): «Да, всё нормально».

Вопрос: «С вами хорошо обращаются?»

Пауза, потом ответ: «Да, все очень добры ко мне».

Вопрос: «Как вы питаетесь?»

Долгая пауза, потом ответ: «Чудесно, прямо как дома».

Дурной спектакль! Я так и вижу пистолет, приставленный к голове несчастного парня...

(из мемуаров военного лётчика Гая Пенроуза Гибсона)

Источник:

http://loveread.ec/contents.php?id=34894

Книга «Впереди вражеский берег» — мемуары аса Второй мировой войны, английского пилота Гая Пенроуза Гибсона. Лётчик, «утопивший» Германию, командир знаменитой 617-й эскадрильи снайперов Бомбардировочного Командования, прозванных «Разрушителями плотин» («Dambusters»), он прошёл всю войну и награждён Крестом Виктории. Вы узнаете о повседневной жизни пилотов Королевских ВВС, о том, как действовали британские тяжёлые бомбардировщики.

Книга будет интересна как любителям военной истории, так и специалистам.


Добавить комментарий