Избранная военная проза: «Империя Солнца» (1984 г.)

Май 02, 2023 в Книги, просмотров: 272

«Империя солнца» основана на моём собственном опыте, пережитом во время Второй мировой войны в Шанхае и в Концентрационном лагере для гражданских лиц Лунхуа, где я был интернирован в 1942-1945 годах. Роман по большей части основан на событиях, свидетелем которых я стал во время японской оккупации Шанхая и в лагере Лунхуа.

Японцы атаковали Пёрл-Харбор воскресным утром 7 декабря 1941 года, но из-за разницы во временных тихоокеанских поясах в Шанхае в это время уже наступило утро понедельника, 8 декабря. (Джеймс Баллард).

Из главы «Лагерь Лунхуа» («Империя Солнца», часть II)

... Перед Джимом лежал лагерь Лунхуа, его дом и его вселенная в течение прошедших трёх лет и, по совместительству, унылая тюрьма для почти двух тысяч граждан союзных государств. Под июньским солнышком грелись ветхие бараки, бетонные общежития, разбитый плац-парад и караулка с покосившейся наблюдательной вышкой — предел мечтаний каждой мухи и каждого комара во всём бассейне реки Янцзы. Но, едва ступив за проволоку, Джим почувствовал, что тревожащие душу сквознячки разом смолкли, и мир стал снова ясен и прозрачен. Он помчался по усыпанной угольным шлаком дорожке, и драная рубашка билась вокруг его худого тела, совсем как бельё на ветру, когда его развесят на верёвках между бараками.

Джим, который день-деньской без устали бродил по лагерю, знал здесь каждый камушек, каждую травинку. В проходе между бараками висела на бамбуковом шесте табличка с кое-как намазанными краской буквами: «Риджентстрит». Джим не обратил на неё никакого внимания, точно так же, как и на другие таблички, которыми были обозначены основные улицы лагеря: «Пиккадилли», «Найтсбридж» и «Петтикоут-лейн». Эти осколки воображаемого Лондона — которого многие из родившихся в Шанхае англичан ни разу в жизни не видели — обладали странным свойством одновременно заинтриговать и задеть Джима. Старые английские семьи в лагере только и знали, что трепаться о довоенном Лондоне, и претендовали на этом основании на какой-то особенный статус. Он вспомнил строчку, одно из тех стихотворений, которые его заставил выучить наизусть доктор Рэнсом: «...и Англией зовёшь клочок чужой земли...» Но здешняя земля называлась Лунхуа, а не Англия. А названные в честь полузабытых лондонских улиц проходы между гниющими бараками, пусть даже грязные, пусть даже в лужах помоев, давали множеству британских заключённых лишний повод отгородиться от лагерной реальности, лишний повод сидеть себе спокойно на крылечках, вместо того чтобы помочь доктору Рэнсому чистить отстойники. Ни американцы, ни голландцы, ни бельгийцы, попав в лагерь, не тратили времени на ностальгию, и Джим их за это уважал. За годы, проведённые в Лунхуа, он составил о соотечественниках весьма невысокое мнение.

И всё же таблички с названиями лондонских улиц его завораживали: он вообще за последние несколько лет стал чувствителен к магии имён. Что, интересно знать, могло скрываться за именами «Лордз», «Серпентайн» или «Трокадеро»? Книг и журналов в лагере было настолько мало, что любая табличка с незнакомой фирменной маркой выглядела таинственной, как послание с далёкой звезды. Если верить Бейси, который никогда не ошибался, американские истребители с радиаторами на брюхе, которые время от времени налетали на аэродром Лунхуа, назывались «Мустанг» — как дикая лошадь. Джим долго катал это имя во рту; знать, что эти самолёты назывались «Мустангами», было куда важней, чем лишний раз удостовериться в том, что Бейси имел доступ к подпольной лагерной радиоточке. Тяга к именам у него была просто неодолимой.

Джим споткнулся на неровной дорожке: туфли для гольфа бежали как будто сами по себе. В последнее время у него что-то слишком часто начала кружиться голова. Доктор Рэнсом запретил ему бегать, но налёты американской авиации и ощущение, что война вот-вот кончится, рождали в нём нетерпеливое чувство, и ноги сами срывались на бег. Он попытался не повредить черепаху и в результате ссадил себе колено. Волоча ногу, он пересёк дорожку из угольного шлака и опустился на крыльцо бесхозной водоочистной станции. Когда-то заключённые кипятили здесь в котлах тошнотворную жижу из входящих в лагерную черту прудов, превращая её в более или менее пригодную для питья воду. На лагерных складах ещё оставался небольшой запас угля, но бригада из шести британцев, которая служила при котлах истопниками, как-то утратила интерес к работе. Доктор Рэнсом неоднократно пытался уговорить их вернуться к своим обязанностям, но они предпочитали страдать от хронической дизентерии, чем дать себе труд перекипятить воду.

Пока Джим приводил в порядок разбитую коленку, все эти шесть человек сидели на крыльце соседнего барака и внимательно вглядывались в небо, с таким видом, словно война должна кончиться максимум минут через десять. Джим узнал мистера Малвейни, бухгалтера из Шанхайской энергетической компании, который часто плавал в бассейне на Амхерст-авеню. Рядом с ним сидел преподобный Пирс, миссионер-методист, жена которого говорила по-японски и открыто работала на лагерную охрану, каждый день снабжая японцев информацией о том, что происходит среди заключённых.

Никто не ставил этого миссис Пирс в вину; по правде говоря, большая часть заключённых из лагеря Лунхуа с радостью делала бы то же самое, если бы знала как. У Джима подобная деятельность вызывала смутное чувство неодобрения, хотя он в любой момент готов был признать: если речь идёт о том, чтобы выжить, любые средства вполне оправданны. После трёх лет в лагере такое понятие, как патриотизм, утратило всякий смысл. Самые смелые из заключённых — а сотрудничество с японцами было делом небезопасным — как раз и пытались так или иначе втереться в доверие к лагерной охране и тем самым открыть себе и своим близким доступ пусть к скудным, но всё же источникам дополнительной пищи и перевязочного материала. К тому же доносить-то, в общем, было и не о чем. Никому в Лунхуа даже и в голову бы не пришло попытаться устроить побег, и всякий первым побежал бы докладывать японцам об идиоте, которому вздумалось лазать через проволоку: и правильно бы сделал, потому что в итоге японцы не стали бы разбирать, кто виноват, и досталось бы всем. Истопники сидели на крыльце, отскребали грязь с деревянных башмаков и пялились в небо, давая себе труд разве что протянуть руку, чтобы вытащить впившегося между рёбер клеща. На вид они были доходяги чистой воды, но процесс истощения каким-то образом имел тенденцию останавливаться, не добираясь до скелета примерно на толщину человеческой кожи. Джим завидовал мистеру Малвейни и преподобному Пирсу — он-то сам по-прежнему рос. Доктор Рэнсом обучил его нехитрой арифметике, при помощи которой он уже давно вычислил, что снабжение лагеря продовольствием уменьшается в гораздо более выраженной прогрессии, чем число едоков.

Посреди плац-парада кучка двенадцатилетних мальчиков играла на неровной земле в шарики. Увидев черепаху, они тут же рванули к Джиму. У каждого в руках была нитка с привязанной на конце стрекозой. Над головами у них сновали туда-сюда быстрые синие искры.

— Джим! А можно потрогать?

— А что это такое?

— Тебе что, рядовой Кимура её дал?

Джим снисходительно улыбнулся:

— Это бомба.

Он вытянул перед собой руку с черепахой и милостиво разрешил мелюзге рассмотреть её со всех сторон. Несмотря на разницу в возрасте, он успел ещё в первые несколько дней, проведённых в лагере, довольно-таки близко сдружиться с некоторыми из этих мальчишек — тогда ему был нужен любой союзник, которого только можно было здесь найти. Но он давно уже их перерос и обзавёлся новыми друзьями — доктором Рэнсомом, Бейси и американскими моряками из блока Е: у тех были довоенные номера «Ридерз дайджест» и «Попьюлар микеникс», которые Джим глотал залпом. Время от времени, словно вспомнив о просочившемся между пальцев детстве, Джим возвращался в мир мальчишеских игр и гонял с ними в волчки, в шарики или в классики.

— Она что, дохлая? Не, смотри, шевелится!

— У неё кровь течёт!

Пятнышко крови из разбитой коленки Джима придало черепахе совершенно разбойничий вид.

— Джим, ты же её убил!

Самый крупный из мальчиков, Ричард Пирс, протянул руку, чтобы дотронуться до черепахи, но Джим тут же убрал её и сунул под мышку. Ричарда Пирса, росту в котором было почти столько же, сколько в самом Джиме, он не любил и слегка побаивался. Ричарду перепадала лишняя еда, которую мать приносила от японцев, и это вызывало зависть. Кроме еды, у Пирсов была ещё и небольшая библиотечка из конфискованных книг, которую они ревнивейшим образом оберегали.

— Это мы с ней побратались, — величественно объяснил он. Черепахи, в общем-то, должны водиться в море, или в больших реках, вроде той, что текла примерно в миле к западу от лагеря: широкий приток великой Янцзы, вниз по которой он когда-то мечтал сплавать вместе с родителями — и очутиться в тихом мире, где нет и не было войны.

— Ты поосторожней. — Он небрежно отмахнулся от Ричарда. — Я её натаскал, и она теперь сама на людей кидается.

Мальчишки попятились назад. Чувство юмора Джима время от времени ставило их в тупик, Как Джим с собой ни бился, но не завидовать тому, как они одеты, он не мог — перелицованные матерями взрослые вещи, но всё равно куда более прочные, нежели его собственные обноски. Более того, его обижал сам факт наличия у них отцов и матерей. За последние несколько лет Джим постепенно понял, что не помнит даже, как выглядят его родители. Их закутанные во что-то бесформенное фигуры по-прежнему являлись ему во сне, но лица — лица он забыл напрочь.

Из главы «Школа жизни» («Империя Солнца», часть II)

... Над лагерем стоял скрип железных колёс. В окошках бараков, на ступеньках общежитий сидели заключённые, которых на несколько минут воскресило к жизни воспоминание о еде.

Джим выскочил из холла блока G и обнаружил, что мистер Макстед всё так же держит рукоятки раздаточной тачки. Сделав двадцать минут назад над собой усилие, чтобы оторвать их от земли, он окончательно истощил сегодняшний запас решительности. Бывший архитектор и антрепренёр, воплощавший когда-то едва ли не всё, что Джиму нравилось в старом Шанхае, он как-то ссохся и сдулся за несколько лет в Лунхуа. Обнаружив его в лагере, сразу по приезде, Джим очень обрадовался, но теперь он понимал, насколько мистер Макстед успел измениться. Глаза его вечно шарили по земле в поисках выброшенных японцами окурков, но быстроты на то, чтобы их подобрать, хватало только у Джима. Джима раздражала эта его неловкость, но он, как мог, снабжал мистера Макстеда куревом из ностальгии по прошлой детской мечте: вырасти и стать как мистер Макстед.

«Студебекер» и поджидающие по вечерам в казино девочки оказались не самой лучшей школой для жизни в лагере. Подхватив деревянные рукоятки тачки, Джим подумал: интересно, а сколько бы архитектор здесь простоял, если бы Джим вообще не пришёл. Может статься, что и до вечера, пока бы не упал — а британцы из блока G всё так же сидели бы на крылечке и смотрели бы на него, и никому бы и в голову не пришло предложить помощь. Они сидели на ступеньках в своём тряпье и пялились весь день на пустой плац-парад, и даже пролетевший над самой головой японский истребитель нимало их не интересовал. Несколько семейных пар с котелками в руках уже выстроились в очередь: своего рода условный рефлекс на появление Джима.

— Ну наконец-то...

— ...только за смертью посылать...

— ...набегался...

Это брюзжание вызвало на лице у мистера Макстеда понимающую улыбку.

— Джим, сдаётся мне, что тебя забаллотируют на ближайших выборах в наш элитный загородный клуб. Не обращай внимания.

— А я и не обращаю...

Мистер Макстед споткнулся, и Джим подхватил его под руку.

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Макстед?

Джим помахал рукой сидевшим на крылечке мужчинам, но никто из них в ответ даже и не пошевелился. Мистер Макстед восстановил равновесие.

— Пойдём, пожалуй, Джим. Кто-то работает, а кто-то смотрит, как работают другие, вот и всё, что можно по этому поводу сказать.

Весь прошлый год в команде был ещё один постоянный участник, мистер Кэри, владелец агентства «Бьюик» на Нанкинском проспекте. Но мистер Кэри полтора месяца тому назад умер от малярии, а японцы к тому времени настолько урезали пайки, что катать тачку вполне можно было и вдвоём.

В новых туфлях Джим летел по угольной дорожке как на крыльях. Железные колёса на ходу высекали из кремешков искры. Мистер Макстед держался за его плечо и пыхтел, стараясь не отставать.

— Потише, Джим, не торопись. А то добежишь до кухни раньше, чем война кончится.

— А когда кончится война, мистер Макстед?

— Джим... а что, разве она и впрямь скоро кончится? На следующий год, в сорок шестом. Ты же говорил, что слушаешь у Бейси радио.

— Сам я радио не слышал, мистер Макстед, — искренне ответил Джим. Бейси был не такой дурак, чтобы допускать британцев в тесный круг посвящённых. — Но я знаю, что японцы сдали Окинаву. Вот и надеюсь, что война скоро кончится.

— Я бы на твоём месте не слишком торопился, Джим. Дело в том, что у нас тогда могут начаться настоящие проблемы. Ты всё ещё даёшь уроки английского языка рядовому Кимуре?

— Ему неинтересно учить английский язык, — пришлось признать Джиму. — Мне кажется, по большому счету для рядового Кимуры война уже кончилась.

— А для тебя война когда-нибудь кончится, а, Джим? По большому счёту? Найдёшь отца с матерью...

— Ладно... — Джим предпочитал ни с кем не говорить о родителях, даже с мистером Макстедом. У них уже давно сложились прочные партнёрские отношения, хотя помощи от мистера Макстеда было немного, и про сына своего, Патрика, а также про их совместные визиты в шанхайские клубы и бары он вспоминал нечасто. Мистер Макстед уже давно перестал быть той сногсшибательной фигурой, которая на вечеринках падала в бассейны. Но что больше всего беспокоило Джима, так это что его родители тоже, вероятнее всего, очень и очень изменились. Вскоре по прибытии в Лунхуа он услышал, что их вроде бы интернировали в какой-то лагерь возле Сучжоу, но японцы отказались воспринимать даже малейший намёк на возможность перевода из лагеря в лагерь.

Они пересекли плац-парад и подошли к лагерной кухне возле караулки. У раздаточного окошка уже скопилось штук двадцать тележек, люди толкались и пытались пробиться без очереди, совсем как рикши на шанхайских улицах. Как Джим и рассчитывал, им с мистером Макстедом удалось занять место где-то в середине очереди. По угольным дорожкам у них за спиной дребезжали колёсами тележек опоздавшие, и сотни исхудавших заключённых провожали их взглядами. На прошлой неделе японцы как-то раз вообще не дали еды, в наказание за разрушительный налёт «сверхкрепостей» на Токио, но заключённые до самого вечера продолжали упорно пялиться на кухню. В очереди царило полное молчание, которое на Джима действовало угнетающе, напоминая ему о нищих возле подъездных дорожек на Амхерст-авеню. Он автоматически снял по дороге туфли и спрятал их среди могил на больничном кладбище.

Джим и мистер Макстед заняли свои места в очереди. У караулки бригада заключённых, бельгийцев и британцев, чинила ограждение. Двое заключённых разматывали большой моток колючей проволоки, а остальные нарезали её на куски и приколачивали к опорам. Плечом к плечу с ними работали несколько японских солдат, чьи обтрёпанные мундиры были едва отличимы от выцветшего хаки интернированных.

Повод для беспокойства подала группа из тридцати китайцев, разбившая лагерь прямо перед воротами. Разорившиеся крестьяне и нищие сельскохозяйственные рабочие, солдаты из марионеточных армий и дети-беспризорники, они сидели прямо на дороге и смотрели, как против них натягивают лишний слой проволоки. Первые такого рода неимущие появились у лагеря месяца три назад. Ночью самые отчаянные из них попытаются пролезть через проволоку, только для того, чтобы попасть в руки патрулю лагерной секции внутреннего порядка. Тех, кто, оказавшись в караулке, дотянет живым до рассвета, японцы утром отведут к реке и забьют насмерть палками.

Очередь понемногу продвигалась к раздаточному окошку, а Джим тем временем смотрел на китайцев. Стояло лето, но на крестьянах по-прежнему была стёганая зимняя одежда. Ясное дело, ни единого китайца за всё это время не пустили в лагерь, не говоря уже о том, чтобы дать кому-то из них поесть. Но они по-прежнему шли и шли к лагерю, к единственному месту в этой безжизненной стране, где всё ещё была хоть какая-то еда. И сидели у ворот, пока не умирали от голода. Джима это беспокоило. Мистер Макстед был прав, когда сказал, что с окончанием войны заключённые как раз и столкнутся с настоящими трудностями.

Джим переживал за доктора Рэнсома, за миссис Винсент, да и за всех прочих живущих в Лунхуа заключённых. Что они будут делать, когда японцы перестанут заботиться о них? Больше всех он переживал за мистера Макстеда, чьи избитые шутки насчёт загородного клуба в реальном мире не значили и не стоили ровным счётом ничего. Но мистер Макстед, по крайней мере, хоть что-то делал на общую пользу, а жизнь в лагере теплится только до тех пор, пока люди не успели окончательно забыть друг о друге.

В 1943 году, когда война ещё складывалась в пользу японцев, заключённые жили единой общиной и работали вместе. Существовал оргкомитет во главе с мистером Макстедом, и каждый вечер в лагере была либо лекция, либо какой-нибудь концерт. Это был самый счастливый год в жизни Джима. Устав от вечной тесноты и от неизменного — с выстукиванием ноготками о каретку кровати — безразличия миссис Винсент, он каждый вечер ходил слушать лекции, очарованный бесконечным разнообразием тем: строительство пирамид, история рекордов скорости на поверхности земли, жизнь районного комиссара в Уганде (докладчик, отставной офицер Индийской колониальной армии, клятвенно уверял, что назвал собственным именем озеро размером с весь Уэллс; Джим был потрясён до глубины души), пехотное вооружение времён Первой мировой войны, управление Шанхайской трамвайной компанией и ещё не меньше дюжины других.

Сидя в первом ряду актового зала, Джим жадно впитывал каждое слово: причём на большинство лекций он ходил по два, по три раза. Он помогал переписывать роли для «Макбета» и «Двенадцатой ночи» в постановке труппы под названием «Комедианты Лунхуа», а в нескольких постановках помогал перемещать по сцене декорации. Большую часть 1944 года в лагере действовала школа, преподавали в которой миссионеры; но Джим находил её скучной по сравнению с вечерними лекциями. Однако Бейси и доктор Рэнсом велели ему туда ходить, и он ходил. Они оба строго-настрого наказали ему не пропускать уроков, ни единого, — хотя было у Джима этакое смутное подозрение, что они таким образом просто дают себе роздых от его неуёмной и вездесущей энергии.

Но к началу зимы 1944 года всей этой роскоши пришёл конец. После налётов американских истребителей на аэродром Лунхуа и бомбовых ударов по шанхайским докам японцы ввели в лагере комендантский час. Электричество в лагере отключили насовсем, и с наступлением темноты заключённые волей-неволей разбредались по койкам. И без того скудный паёк урезали и кормили теперь один раз в день. Американские подлодки заперли дельту Янцзы, и огромные японские армии в Центральном Китае, будучи не в силах прокормить себя, стали откатываться к побережью.

Перспектива окончательного поражения японцев и неминуемого вторжения на собственно Японские острова всё больше и больше тревожила Джима. Он выискивал и уничтожал на месте любую съедобную крупицу, принимая в расчёт растущее число умерших от бери-бери и малярии. Джим искренне восхищался «Мустангами» и «сверхкрепостями», но иногда ему хотелось, чтобы американцы вернулись к себе на Гавайи и занялись чем-нибудь мирным, вроде подъёма потопленных японцами в Пёрл-Харборе линкоров. И тогда лагерь Лунхуа снова станет тем счастливым местом, которое он запомнил с 1943 года.

Когда Джим и мистер Макстед вернулись к блоку G с полной тачкой, заключённые всё также молча ждали их, держа в руках котелки и плошки. Они стояли на крыльце, голые по пояс мужчины с мосластыми плечами и рёбрами наперечёт, их выцветшие жёны в мешками висящих платьях, — и выражение на лицах было отстранённым и скорбным, как если бы они собрались на похороны. Во главе очереди стояла миссис Пирс с сыном, а за ней — миссионерские семьи, которые весь день бродили по лагерю в поисках чего-нибудь съестного.

Над металлическими вёдрами с дроблёной пшеницей и сладким картофелем поднимался пар и роились сотни мух. Налегая на рукоятки тачки, Джим морщился от боли: не потому, что ему уж так тяжело было катить эту тачку, а потому, что под рубашкой ему жгла живот украденная на раздаче картофелина. Пока он согнут в три погибели, никто картофелины не заметит, но расплатой за это будет маленькая пантомима, набор гримас и стонов.

— Ой, ой... о, Господи, Боже ты мой...

— Уроки у «Комедиантов Лунхуа» даром не прошли, да, Джим? — Мистер Макстед видел возле кухни, как он выхватывает из ведра картофель, но ещё ни разу не сказал слова против. Джим в последний раз согнулся пополам и передал тачку миссионерам. Он побежал вверх по лестнице, мимо Винсентов, которые стояли в очереди с плошками в руках — ни им, ни Джиму ни разу не пришло в голову, что они могли бы захватить из дома и его плошку тоже. Он нырнул под занавеску в свой угол и вывалил дымящуюся картофелину под циновку, надеясь, что волглая солома, так или иначе, удержит пар. Потом схватил миску и пулей вылетел обратно, чтобы занять своё законное место во главе очереди. Мистер Макстед уже успел обслужить мистера и миссис Пирс, но их сына Джим попросту отпихнул плечом в сторону. Он протянул плошку и получил свой половник варёной полбы и ещё одну сладкую картофелину: ту самую, которую он указал мистеру Макстеду в первые несколько секунд после того, как они отъехали от кухни.

Вернувшись к себе в угол, Джим в первый раз по-настоящему расслабился. Он задёрнул занавеску, откинулся на спину, и тёплая плошка грела ему живот, как ласковое летнее солнышко. Его клонило в сон, и одновременно кружилась голова — от голода. Он подстегнул себя мыслью, что, может быть, вечером американцы устроят очередной воздушный налёт — и за кого он на этот раз будет болеть? Вопрос требовал серьёзного и всестороннего рассмотрения.

Джим взял обеими руками сладкую картофелину. Ему слишком хотелось есть, чтобы успеть по-настоящему почувствовать вкус сладковатой серой мякоти; держа её в руках, он стал смотреть на фотографию мужчины и женщины у Букингемского дворца в надежде, что его родителям, где бы они сейчас ни оказались, тоже достанется лишняя картофелина.

Когда вернулись Винсенты, Джим сел на кровати и отодвинул занавеску, чтобы как следует рассмотреть то, что у них в тарелках. Ему нравилось смотреть, как ест миссис Винсент. Поглядывая в её сторону, Джим принялся рассматривать дроблёную пшеницу в собственной тарелке. Зёрнышки были крахмалистые, белёсые и разваренные, неотличимые от сварившихся вместе с ними долгоносиков, которых в этих амбарных поскрёбышках было полным-полно. Раньше долгоносиков выбирали из тарелки или просто выкидывали в ближайшее окно, но ныне Джим подобной расточительности не одобрял. Он выкладывал жучков в три ряда по краю миски, и часто их там оказывалось больше сотни. «Долгоносиков не выбрасывай, ешь их, — велел ему доктор Рэнсом, и он делал, как сказано, хотя все остальные просто смывали их, когда шли мыть посуду. В жучках был протеин — факт, который отчего-то расстроил мистера Макстеда, когда Джим поделился с ним этой информацией.

Насчитав восемьдесят семь долгоносиков — Джим уже успел вычислить, что их число сокращалось медленнее, чем сами порции, — он снова перемешал их с дроблёнкой, кормовой пшеницей из Северного Китая, и мигом проглотил свои шесть ложек. Потом решил передохнуть и подождать, пока миссис Винсент начнёт есть свою картофелину.

— Может быть, дашь нам поесть спокойно, а, Джим? — спросил мистер Винсент. Бывший брокер и жокей-любитель, он сидел на койке возле больного сына и росточком был не выше Джима. Черноволосый, с морщинистым, похожим на выжатый лимон лицом, он чем-то напоминал Бейси; однако мистер Винсент так и не смог по-настоящему прижиться в Лунхуа. — Когда война кончится, ты, наверное, будешь скучать по лагерю, да, Джим? Вот бы взглянуть на тебя, когда ты пойдёшь в нормальную английскую школу.

— Зрелище, наверно, будет довольно странное, — признал Джим, отправляя в рот последнего долгоносика. Он очень трепетно относился к своей вконец изношенной одежде и ко всему, что могло помочь выжить. Он начисто вытер миску пальцем, и на память ему пришла любимая фраза Бейси.

— Всё равно, мистер Винсент, лучшая школа на свете — это школа жизни.

Миссис Винсент опустила ложку.

— Джим, можно мы доедим обед? Мы уже слышали твоё мнение относительно школы жизни.

— Да, конечно. Но жучков вам всё равно лучше бы съесть, миссис Винсент.

— Знаю, Джим. Доктор Рэнсом тебе так сказал.

— Он сказал, что нам не хватает протеина.

— Доктор Рэнсом совершенно прав. Нам всем не помешало бы есть жучков.

Разговор вроде бы начал клеиться, и Джим, не желая упускать такую возможность, задал вопрос:

— Миссис Винсент, а вы верите в витамины?

Миссис Винсент уставилась в тарелку. И сказала с совершенно неподдельным отчаянием:

— Странный ребёнок...

Джима, однако, такого рода отпор нимало не смущал. Всё в этой ушедшей в себя женщине с жидкими светлыми волосами влекло его, казалось загадочным, хотя по большому счёту он ни на грош ей не доверял. Полгода тому назад, когда доктор Рэнсом диагностировал у Джима воспаление лёгких, она даже и не пыталась делать вид, что ей до Джима есть дело, и доктору Рэнсому пришлось самому наведываться каждый день, обмывать Джима и убирать за ним. Но вот вчера вечером она вдруг ни с того ни с сего помогла ему с домашним заданием по латыни, сухо и чётко объяснив разницу между герундием и герундивом.

Джим дождался своего: она, наконец, взялась за картофелину. Убедившись, что из четырёх попавших в комнату сладких картофелин его собственная крупнее всех, и решив ничего не оставлять спрятанной под койкой черепахе, он прокусил кожицу и мигом заглотил тёплую мякоть. Когда исчез последний кусочек, он откинулся на кровать и задёрнул занавеску. Оставшись в одиночестве — Винсенты, пусть даже до них сейчас было всего несколько футов, могли с таким же успехом обретаться на другой планете, — Джим начал распределять по порядку все оставшиеся на сегодня дела. Во-первых, нужно было вынести из комнаты вторую картофелину. Потом домашнее задание по латыни, для доктора Рэнсома, потом несколько поручений от Бейси и рядового Кимуры и вечерний авианалёт — в общем и целом есть чем занять время до вечерней поверки, после которой можно будет пошататься по коридорам блока G с коробкой шахматных фигур в надежде, что кто-нибудь захочет сгонять партию-другую перед сном.

Держа в руке «Латинский для начинающих» Кеннеди, Джим вышел из своего угла. Картофелина оттопыривала карман брюк, но в последние несколько месяцев одного только присутствия миссис Винсент было достаточно для того, чтобы у Джима возникла самопроизвольная эрекция, и теперь он надеялся, что Винсенты именно в этом смысле выпуклость у него ниже пояса и истолкуют.

Ложка мистера Винсента застыла на полпути: он смотрел на брюки Джима, и выражение у него на лице было — мрачнее не придумаешь. Взгляд миссис Винсент был, как обычно, ровным и ничего не выражающим, и Джим, как мог боком, постарался поскорее выскользнуть из комнаты. Как всегда, избавление от Винсентов резко подняло ему настроение; он проскакал по коридору, мимо аварийного выхода, к наружной двери, и перепрыгнул через скорчившихся на лестнице малышей. Тёплый воздух рванул с плеч и без того расползающуюся на клочки рубашку, а он — он с головой нырнул в знакомый и вселяющий уверенность в будущем мир лагеря...

(Для справки: В 1987 году британский драматург Том Стоппард адаптировал роман «Империя Солнца» под киносценарий. Одноимённый художественный фильм в жанре эпической военной драмы был снят известным режиссёром Стивеном Спилбергом, одобрен американскими кинокритиками и номинирован на шесть премий «Оскар». Британская академия телевидения и киноискусства присудила кинофильму «Империя Солнца» три своих премии — «За лучшую операторскую работу», «Лучшую музыку к фильму» и «Лучший звук». В главной роли снялся 12-летний Кристиан Бейл; в актёрском ансамбле были задействованы Джон Малкович, Миранда Ричардсон, Джо Пантолиано, Найджел Хэйверс и Бен Стиллер).

Источники:

http://loveread.ec/read_book.php?id=31712&p=1

https://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%86%D0%BC%D0%BF%D0%B5%D1%80%D1%96%D1%8F_%D0%A1%D0%BE%D0%BD%D1%86%D1%8F_(%D1%80%D0%BE%D0%BC%D0%B0%D0%BD)


Добавить комментарий